Солитариус

На улице, в школе, в университете он желал одного – чтобы его вырезали отсюда вместе с болью.

Если бы он был настоящей птицей, то залез бы обратно в яйцо, собрав вместе острые скорлупки, – но птицей он не был и вместо скорлупы погружался в вязкий, как кисель, полубред. А Приграничью только того и надо: чем слабее твой разум, тем более зыбка реальность.

Живой поток катился к большому зданию, мерцающему оранжевыми огнями. Волна подхватила Дрозда и внесла внутрь через вертящиеся двери – здесь было много дверей, так что хватило на всех.

Что это за место? Библиотека? Дрозд не помнил, с чего это взял, но почему-то отказывался думать иначе, хотя куда больше окружающее походило на огромный торговый центр. Море жёлтого света, брызжущее в глаза, и много стекла, и люди с разноцветными волосами, стук каблуков, какая-то жутко пошлая мелодия…

Магазины в городе работали круглосуточно: слишком недолговечным было всё, из чего состояла повседневность обитателей Приграничья.

Одно время надеялись, что с переходом на роботизированное производство проблема решится… Ничего подобного. Стало ещё запущенней, потому что продукты такого производства всё равно быстро приходили в негодность, только уже неясно, по чьей вине.

Мир надрывался. Мир перегрелся, как пропылённый, никогда не выключаемый древний компьютер. И хотелось отгородиться от всех, в ком бурлило слишком много желания брать, брать потому, что им так просто спокойнее, брать, пока не рассыпалось в прах, и верить, что этим можно заполнить вечную человеческую тоску, брать от жизни всё…

А что тогда от неё останется?

Дрозд шёл по скользкому коридору и смотрел на горящие указатели с длинными комбинациями цифр, один из которых – он знал – должен привести его к выходу.

Но указатель будто засосало в чёрную дыру.

– Ванька! – Чья-то лапа сцапала за капюшон. – Да Ванька же! Алло, не узнаёшь?

Дрозд нелепо взбрыкнул ногой, чуть не свалившись, поморгал, прищурился – нет, не узнавал.

Рослый парень – косая сажень в плечах, широкое лицо в обрамлении рыжеватых волос – засверкал в ответ белозубой улыбкой. Кто это? Один из бывших сотрудников музея?

– Ты представь, – зафамильярничал он, обхватив Дрозда за шею и едва не задушив, – эта продажная сволочь подвела меня! Я поставил на него две штуки, а он продул!

Улыбка переплавилась в свирепый оскал, но продолжала слепить, отражая свет ламп каждым обиженным зубом.