Нам не дано предугадать. Созидающий башню: книга IV

Нет ничего удивительного в том, что, вручив Кире смертельную пилюлю, Рис испытал даже некоторое злорадное удовлетворение. Возможно, в ту минуту ему даже казалось, что его неверная жена заслужила свою участь. Конечно, он и раньше знал, что Кира так и не смогла разлюбить своего Семёна, но всё же верил в то, что сам он был для любимой женщины чем-то большим, чем просто спасательным кругом. И только их последний откровенный разговор открыл Рису глаза на тот простой и убойный факт, что жена бросила бы его в любом случае, независимо от того, ушла бы она к Семёну или просто ушла.

Эх, если бы это откровение открылось ему до того, как он в ревнивом угаре отправился убивать соперника, возможно, сейчас на совести Риса не лежало бы тяжким бременем предательство.

Да, прощальный подарок Риса неверной жене без сомнения был попыткой компенсировать испытанное унижение, и весь остаток дня он убеждал себя в том, что имел основание и даже право чувствовать себя отомщённым. Однако прошла ночь, и в свете наступившего утра ужас совершённого им очередного преступления дошёл до затуманенного эгоизмом сознания пособника самоубийцы.

– Что же я наделал? – прошептал Рис. – Да мне нужно было не пережёвывать свою обиду, а схватить Киру в охапку и как угодно удержать её от самоубийства, даже если пришлось бы её связать и запереть в подвале.

Понимание того, что любимой женщины больше нет, погрузило Риса в состояние такого безысходного горя, словно это был как минимум конец света. Никакие разумные доводы, что он всё равно её потерял, потому что совершил то, чему не было прощения, уже не действовали.

Ведь дело было вовсе не в том, что смерть Киры уничтожила даже мизерные шансы вернуть потерянное счастье, просто без неё и жизнь Риса, и весь этот мир потеряли смысл. Но хуже всего было то, что отдаться своему горю он никак не мог. Ответственность за беременную не то дочь, не то жену вынуждала его играть роль заботливого папика, и Рису постоянно приходилось притворяться, что всё хорошо.

Надо сказать, что его лицедейство было весьма посредственным и ничего, кроме жалости, а то и брезгливости, вызвать не могло. Но бездарный актёр всё равно старался, и возможно, со временем эта маска сделалась бы частью его личности, но тут с ним стала твориться уже форменная фантасмагория. Рис начал замечать, что в присутствии Кристины его депрессивное состояние из привычного ненавязчивого фона превращается в ведущую партию, становясь совсем непереносимым.