Моя золотая медаль. История любви к жизни и к женщине…

Рисковать жизнью жены, единственного дорогого существа… Надо было переехать, как только Лара забеременела. Но ведь она та еще упрямица – и слышать ничего не хотела о том, чтобы ее отвезли в город. Женщина кричала вторую ночь, то затихала, то вновь начинала метаться в горячке.

Ближе к ночи Алексей позвал старуху. Лихорадочно обводя взглядом убранство своей лачуги, мужчина беззвучно плакал, кусая губы до крови. Его взгляд замер на старом трельяже, перед которым когда- то любила сидеть его мать. Потускневшие стекла, обклеенные черно-белыми фотографиями, мутновато поблескивали в темноте.

С одной из фотографий, единственной цветной, смотрело лицо смеющейся девушки. В памяти безжалостно обнажались воспоминания – серая неказистая дорога, устланная щедрыми коврами из осенних листьев, была свидетелем странного соединения их судеб. Городская девчонка в необычной одежде и кроссовках, и он, деревенский юноша из глухой уральской деревни… Это же было совсем недавно. Он отчетливо помнил ее темноватую косу и веснушки на высоких скулах. А еще – поразившие его серые, полудетские, широко распахнутые глаза.

Внезапно стоны утихли, заплакал ребенок, и новоиспеченный отец вернулся к действительности. Алексей поднялся и испуганно сделал шаг вперед, пытаясь разглядеть затихшую жену. Старуха держала в руках сверток, немного попискивающий и шевелящийся.

– Что это? – лесник все еще не верил своим глазам. Плечи его дрожали. Он судорожно глотал воздух, будто тонущий, попавший в водоворот и не надеющийся уже выбраться.

– Сын у тебя родился, Алеша. Как назовешь-то?

Лесник, будто пригвожденный к полу веригами, не мог заставить себя сдвинуться с места. Он смотрел на шевелящийся сверток, тоненькие красноватые ножки, торчащие из пеленки, и не осознавал совершенно ничего.

– Сергеем хотели, – прошептал он сквозь слезы, затем обернулся к жене.

– Лара! – снова прошептал он, теряя последнюю надежду. Лихорадка пробивала его насквозь, словно тысячи иголок впивались в его тело.

Женщина лежала молча, уставившись невидящим взглядом куда- то в пустоту. Ее лицо только с одной стороны было прекрасным, точеным, словно лик греческой богини, вырезанный из куска белейшего мрамора. Крупные борозды шрамов разрезали ее щеку с правой стороны, делали лицо неузнаваемым, похожим на маску. Спутанные волосы, разбросанные по подушке, прятали лишь шею, где рубцы были наиболее отчетливые.