Пламя моей души

Лишь осталось дыхание Смородины, бегущей нынче где-то рядом, каплями тяжёлыми, дорожками тонкими, что, стекая, тревожили самые мелкие волоски на коже. И вкуса у воды этой тоже не было. Как не было вкуса у смерти. Хоть у каждого она своя.

Мелькнуло светлое пятно незапятнанной ошибками и печалями души, остановилось вдалеке, покачиваясь, словно растворяясь. То принимало оно очертания мальчишеской фигуры, то снова расплывалось – ещё немного, и поздно станет.

“Зови”, – прозвучал в голове голос, свой и чужой как будто.

Елица сжала крепче маленькую ладошку княжича. А её вдруг оказалась похожа на лапку птичью – такая сухонькая, тонкая. Жива внутренняя вдруг вся хлынула в Ледена, который рядом сидел, не отвечая и не уходя. Застлало взор фигурой высокой и тёмной, что осколок зимних сумерек. Елица отшатнулась от неё, испугавшись – и совсем перестала видеть хоть что-то, словно кувшином тонкостенным упала на камни и разбилась.

Очнулась она словно в колыбели, в которую запихнули её неведомо какой силой и зачем.

Тепло было, тесно, но и спокойно так, будто оказалась и правда в далёком прошлом, когда укачивала её матушка, напевая тихую песню. Не понимала она слов, лишь звучал повсюду, наполняя хоромину просторную, голос её – ласковый, самый приятный на свете. Елица не помнила матери до этого – та умерла, когда она ещё совсем мала была и не понимала, верно, ничего – остались только обрывки образов. Запах её, молока и трав, песня, почти неразличимая в вечерней тишине. “Не шали, Отрад, – всплеском строгим.  – Спит Еля”.

Она протянула руки, как тянет младенец их к матери, узнавая знакомые черты её лица среди огромного мира – и нежданно обхватила вдруг шею крепкую и слишком широкую для женщины. Распахнула глаза и уставилась тут же на губы Ледена, которые были так близко – прямо перед глазами. А она продолжала тянуть его к себе.

– Отдал всё, что взял, – губы шевельнулись. Мелькнули белые зубы. И дыхание привычно прохладное скользнуло по лицу. – Но, если хочешь, ещё больше отдам, Еля.

Она подняла взор: серо-голубые глаза княжича улыбались, тая лёгкую насмешку.

Тёплую, что капля мёда, которая тает в прозрачной воде. Елица отдёрнула руки – и Леден выпрямился, освободившись от неожиданно крепкой её хватки. Вот уж вцепилась – даже совестно.

– Прости, – она потупилась.

Что ещё сказать? Неловко так вышло. Елица села на лавке, на которую её уложил, верно, тоже Леден. И оказалось, что в горнице своей уже – а за окном ночь прозрачная, сиреневая – летняя.