Если я буду нужен

Она снова на уроке. Ей шестнадцать. Этажом выше мама читает второклассникам Тютчева. Толстый Ванька за соседней партой тайком жует печенье. Вот здесь, рядом, красивая мужская рука мелко пишет в клетчатой тетради. Старый ватник, чей бы он там ни был, давным-давно превратился в гниль.

Двадцать третий кабинет – чистый, залитый солнцем, тонущий в зеленом, словно тропический островок.

Всюду листья, листья, длинные и круглые, резные, мясистые. Из зарослей выглядывают писатели. Пушкин соседствует с Милном, Стивенсон – с Кафкой, Тургенев с восторгом глядит на Аготу Кристоф, которая почему-то не Агата и не Кристи.

Сама же Агата, обвитая плющом, гнездится у дальнего окна.

Голос у Вареньки, Варвары Сергеевны, чуть хриплый, теплый, будто обнимающий. Можно слушать, слушать его, свернувшись в клубок, и совсем ничего не бояться. Даже сейчас, когда стих такой лихорадочно-рваный. Да, кому-то больно, но не тебе же, не тебе…

Алина, согревшаяся, мягкая, рисовала на бумажном клочке лабиринт. В центре – точка, едва заметная, – сама Алина.

В коридорах – разные звери, оскаленные, злые. На выходе – палка, палка, огуречик. Это Игорь. В руках у него меч с граненым клинком и цветок хризантемы.

Усмехнулась. Густо, беспросветно закрасила человечка. Получившемуся комку приделала зубы. Написала мелкими буквами: хасс.

– Все-таки боишься. – Игорь уставился в упор на горбоносый Алинин профиль.

Алина вспыхнула и невольно прикрыла шрам. Тут же обругала себя дурой.

– У тебя греческий нос, – сказал он очень серьезно.

– И что? – буркнула Алина.

– Ничего, просто красиво.

Ага, как же! Горбун – куда там красивее? Врет и совсем не краснеет!

Зато маково-ярко краснеет Алина. Краснеет и думает: «Я убью тебя, если ты врешь!»

После урока верзила Горев, почесывая стриженный затылок, спросил:

– Варвара Сергеевна, а вы про маньяка слышали?

– Ну почему сразу маньяк, Дима? Просто больной, несчастный человек.

– А если этот больной и несчастный бросится на вас? Вы красивая, мало ли!

Красивая.

Алина съежилась. Никогда-никогда, даже в двадцать пять, она не будет такой легкой, праздничной, милой, как белокурая Варенька.

– Вот-вот! – поддержала Ермакова. Ее, разумеется, тоже беспокоило, как выжить красавицам в подпорченном Хассом мире.

– Да ну вас! – рассмеялась Варенька. – Сами себя пугаете. Сидите по вечерам дома, и ничего не случится.

Как только Варенька вышла, Ермакова захлопала в ладоши, требуя тишины.