Искаженные

Над ней – бесконечное небо в виньетке хвойных макушек, такое же огромное и красивое, как ее оргазм. Облака – это волны истомы, подчеркивающие удовольствие. В такие моменты ей казалось, что весь мир – наслаждение. Гедонистка по натуре, Лен говорила себе: если и умереть, то только в оргазме. Это ее наркотик. Ее анестезия. Мир, в котором хотелось исчезнуть, раствориться, стать воздухом или даже межклеточным пространством. Обжить этот мир. Небесный мир бесконечных просторов, безлюдный, существующий вне рутины, забот и ограничений.

Голубое блаженство с белыми разводами теплого топленого молока. Разве что эта странная тучка, так и не сошедшая с места и… Разросшаяся? Похоже, она обрела формы, такие знакомые и… Прекрати, Лен, не придумывай. Над тобой – целый мир. Да. И вы построите в нем дом. Нет, не дом. Город. Город средь облаков. Красивый и уютный, как Баттермилк. Но не такой… обычный. Красота в спонтанности и неожиданности. Пусть он будет… Вот да, перевернутый! А что, почему бы и нет? Там нет гравитации, нет центра тяжести, нет условностей. Какая разница, в каком положении ты будешь?

Как красиво! Перевернутый город средь облаков удовольствия. Их город. Сотворенный силой ее неги. Дата-центр удовольствия. Прекрасный город-удовольствие, да. Со своей орбитой, своим притяжением. Центр – они. Их любовь – они. Они – всё.

Ей не хотелось терять этот мираж, но мягкая волна оргазма опадала, оставляя на берегу нейронов влажную сонливость, а в носу – пахучие кадры случившегося.

Лен неохотно открыла глаза. Но не смогла. Глаза УЖЕ были открыты.

А город не исчез.

И треск.

– Что за… – рыкнул Алекс.

-5-

19 мая, среда

У Сандерса закружилась голова. Он пошатнулся, кроссовки обрели жизнь, заимели нервные окончания и дернулись, напуганные громкими стонами Лен Фэйри. Дернулись, увлекая за собой самого Сандерса.

Надо сказать, парень здорово запутался в паутине эротических междометий, растянутых по всей поверхности Жуткого леса. Сандерс ГРОХНУЛСЯ.

Однако, к его чести, он не вскрикнул (хе-хе), даже когда саданул задницей по зубчатой культе сломанного деревца. Не вскрикнул – и бросился наутек, и провожатым ему было резкое «Что за…», хозяйское такое, мол, кто посмел тревожить мои покои.

Хорошо еще, что сам Рупор не додумался до каких-нибудь грязных делишек, м? Только представьте, как все повернулось бы, споткнись парень в штанах, спущенных до колен, с торчащей неоперившейся свистулькой.