Вкус долга на алых лепестках слив

Вкус долга на алых лепестках слив

Елена Юрьевна Свительская

Япония, 14 век. В горном монастыре после болезни осталось двое: старый самурай, давно постригшийся в монахи, и молодой мирянин, мечтающий стать его учеником путём тяжелых хозяйственных трудов и молитв. Юный и хилый чёрт, мечтавший стать учеником могущественного они, чтобы выслужиться решился найти и убить сбежавшего с поля битвы от они самурая. Два молодых и пылких сердца столкнулись в старом монастыре. Долг одного – защитить старого монаха, а другого – убить.

– Людишки совсем обнаглели! – вещал огромный, трёхрогий, синий они толпе собравшейся нечисти, рогатой, мохнатой, чешуйчатой, костлявой, мускулистой, жирной, пёстрому собранию короче вещал. – Эти люди не уважают никого! Всё меньше верят в наше существование! – немного притих, обвёл толпу собравшуюся взором строгим из-под прищуренных век, со значительным блеском змеиных, золотых глаз. – Если встретите из них кого-нибудь – убивайте сразу, едва они чего-нибудь о вас и о нас вообще ляпнут!

И толпа притихшая слушала.

Робко и с восхищённым блеском узких глаз внимал ему четырёхрогий и щуплый демон-отрок, который не то что до груди – до колен бы не сумел вещавшему достать.

– Людей нельзя оставлять, которые не научены родителями и страхом уважать кого-либо кроме них! Иначе не с бобами и с солью придут они, мешая нашим странствиям и свиданиям, а с остро наточенным мечом и листами заклинаний! – демон трёхрогий вздохнул. – Люди очень коварны, запомните, дети! Вспомним печально почившего Ямато-но Ороти, которого так малодушно опоили сакэ, а потом, сонному и хмельному, срубили голову! Людей нельзя ни жалеть, ни уважать! – добавил он резко.

– А то, что это у вас шрам на ухе левом и край мочки отрезан – это тоже какой-то негодяй из низменных людишек этих вас опоил рисовым вином и во сне отрезал?

Все сразу повернулись к огромной скале, куда торопливо нырнули четыре узких рога.

– Ах, это… – вздохнул чёрт синий и огромный. – Это я как-то развеялся слегка с бродячим ронином.

Хорошая бы драчка была! – опять вздохнул. – Но та зараза, когда мы оба рухнули, истекая кровью и от усталости, очнулась первая и в ближайший горный монастырь сбежала. Прежде, чем я его нашёл, душонка эта малодушная принял постриг и поселился в одинокой хижине на заднем дворе. А как я пришёл – едва заслон молитв тамошнего настоятеля святого пробивши – так песенку запел, что монахам надобно оставить мирскую суету и склоки… – огромный они сжал кулаки.