Закованные в броню

Это не требовало от нее каких-либо дополнительных усилий – она исполняла роль хозяйки дома так же естественно, как дышала. Понимая, что гневский комтур принадлежит к европейскому рыцарству, она согласилась носить европейскую женскую одежду, и старалась вести себя по всем правилам европейского этикета, принятого при дворах в немецких княжествах, благо, сопровождая отца в многочисленных поездках к его союзникам и знакомым из Силезии, она имела прекрасную возможность наблюдать все их обычаи.

По-немецки же она говорила свободно с детства.

Комтур, в свою очередь, даже не старался скрывать свою пылкую благодарность ей за это. Он дарил ей цветы, маленькие подарки-безделушки, покупал ей прекрасные платья, драгоценности, уверяя, что они являются всего лишь частью того образа очаровательной хозяйки его замка, который отныне создан в умах и памяти людей, познакомившихся с нею лично. Как-то раз, на одном из приемов местной рыцарской верхушки, он по-рассеянности даже назвал Эвелину своей дорогой племянницей.

Она промолчала, ибо ей показалось, что комтур был не совсем трезв.

Прошло еще несколько месяцев, а ответа от отца все не было, он не приезжал сам и не присылал никого, кто хотя бы мог объяснить ей, что происходит. Эвелина начала беспокоиться.

Однажды, уже где-то в середине лета, оставшись наедине с комтуром во время завтрака, она озабоченно спросила, передавая Валленроду чашечку с дымящимся чаем:

– Разве не удивительно, господин комтур, что мой отец все еще никак не найдет время, чтобы приехать и забрать меня отсюда? Признаться, я начинаю думать, что происходит нечто странное.

Это так не похоже на моего отца!

Широкое, цветущее здоровьем лицо комтура омрачилось.

– Разве тебе плохо у меня, деточка? – обеспокоенно спросил вместо ответа он.

Эвелина поправила выбившийся из прически локон и рассудительно заметила:

– Дело совсем не в том, плохо или хорошо мне у вас, господин Валленрод.

Вы прекрасно ко мне относитесь, вы замечательный человек и разумный хозяин, но я должна вернуться домой.

Комтур некоторое время помолчал, не притрагиваясь к еде, и слегка наигрывая кончиками пальцев по белой скатерти на столе, выбивая мелодию или просто стремясь погасить свое беспокойство.

– Почему ты так стремишься домой, дорогая моя? – наконец спокойно спросил он.