Большая книга ужасов – 83. Две недели до школы

– Неправда! – огрызнулась девочка. – Мои всегда слушают. Они любят меня.

– Они оставили тебя одну, больную, а сами уехали на море, – парировал сосед. – Мама тоже меня любила. Я тоже думал, что она слушает. И верил, что когда-нибудь мы уедем.

– Прости, – твердо возразила Галка, – но не надо сравнивать. Твоя мама – это твоя мама. А мои родители – это мои родители. И я не позволю, чтобы с ними случилось что-то плохое. И с бабушкой тоже. Мне есть за кого бороться.

– И каким это способом? – В Лешкином голосе прорезалась насмешка.

– Гугл подскажет, – заявила девочка, уверенно вытаскивая телефон.

Глава 8

Первая попытка

В двадцать четвертой квартире было тихо. Никто не ходил, не кашлял, не шуршал листами запертых на полках книг, не примерял томящиеся в шкафах наряды.

Не хлопали форточки, не гудел холодильник, даже вода в трубах не журчала, избегая страшного места. Между оконными рамами пленницами застыли трупики мух, попавших в роковую западню и тщетно остатки жизни бившихся о невидимую чуткими глазами преграду стекол.

Даже тишина сбежала отсюда, и на ее месте поселилось что-то такое же безмолвное, но куда более зловещее, удушающее, словно вязкий прозрачный кисель.

Посреди спальни стояла большая хозяйская кровать, когда-то красивая и нарядная, а теперь ветхая и продавленная, последним криком отчаяния выставляющая мятое несвежее белье с отвратительными пятнами.

Над кроватью в петле качался старик.

Узловатые ноги его с безобразно отросшими зеленовато-желтыми ногтями, похожими на панцирь черепахи, иногда задевали о край скомканного покрывала, издавая тихий звук, который, вопреки обыкновению, не разносился по комнате, а словно падал в вату, едва родившись.

Шорк-шорк. Шорк. Шорк-шорк. Шорк. Шорк.

Висел он так уже очень давно. Высохшие руки с буграми вен покойно свисали вдоль тела. А вот скрюченные пальцы, в последнем бессознательном усилии пытавшиеся разорвать стянувшую шею веревку, выдавали страшное напряжение, которое теперь сменилось мертвым оцепенением.

Горло, посиневшее и отекшее. Безобразно раззявленный рот дразнился багровым распухшим языком, и уже было не различить цвет выпученных глаз, налитых черной застывшей кровью.

И вдруг глаза моргнули.

Курица поджарилась на совесть: ароматная, с золотистой корочкой, сочащаяся сочным жирком.

– Вот видишь, ничего не пригорело, – самодовольно заметил Лешка, который почему-то страстно желал сделать все самостоятельно.