Разбитая гитара. Книга 1

Говинда, стоя на коленях и склонившись к Елене, что-то сердито шептал ей на ухо. Было видно, что он даже вспотел.

Но, кажется, все было напрасно. Чертыхаясь, Говинда встал и направился в сторону так называемого рефери.

И в этот момент произошло что-то странное. Елена, еще две секунды назад пластом лежавшая на ковре, медленно начала подниматься. Вот она, пошатываясь и держась за бок, стоит в полный рост.

Боров-убийца, увидев, что его добыча все еще сопротивляется, быстрым шагом направился к ней, чтобы прикончить окончательно.

Его кулак опять полетел ей в голову. Как ни странно, Елена увернулась, а детина по инерции пролетел немного вперед. Когда он, наконец, развернулся, Елена, резко ухватившись за его плечи, подпрыгнула и нанесла сокрушительный удар головой в лоб чуть повыше глазных впадин.

Из глаз детины посыпались искры. Елена, казалось, совсем озверела: лицо ее было перекошено от бешенства, глаза налились кровью, кулаки сжались в припадке лютой ненависти.

Попадись ей сейчас целый отряд таких качков, она бы, наверное, прикончила их всех.

Воспользовавшись его минутной слабостью, она резко и точно наносила прицельные удары голенью правой ноги ему в бок, голень, левую руку. Потом она нанесла сокрушительный удар локтем в голову. Детина повалился на ковер, но Елену было уже не остановить.

Еще секунда, и она его убьет. Говинда, понимая, что с ней уже никому не справиться, достал из кармана какой-то полупрозрачный пластиковый предмет, похожий на микрошприц, и почти незаметно вскинул руку.

В ту же секунду Елена рухнула ничком, как подкошенное дерево.

***

Босния и Герцеговина.

Ему не хотелось умирать, но, похоже, выбор был не так уж велик. На голове у него был черный тканевый мешок, а руки связаны. За те две минуты, что он простоял на этой сырой, холодной земле, он прожил целую жизнь. Он не знал, кто и зачем привез его сюда, но, похоже, дела его были совсем плохи.

Кто-то резко дернул за ткань и стащил мешок с его головы.

Глаза приговоренного встретились с глазами палача. Это были и не глаза будто, а две колючих проволоки, резавшие и царапавшие душу приговоренного к смерти.

– Как ты посмел? Кто позволил тебе расстреливать оркестр? В какой момент и кто счел себя богом? Я же просил вас только припугнуть их, помучить несколько дней и потом отпустить?! Какого черта?

– Мужик, не стреляй. Это Дорбач, он отдал приказ. Мы же делали все как надо.