И волны поднимутся из темных глубин…

Каменное изваяние Мирати-Ная, младшего сына Великого, подымалось из воды далеко в стороне. Тенга-Миол подивился: надо же, куда его занесло! Это все дождь и ветер повинны, да шкодливые гайраны. Им лишь бы посмеяться над человеком, заморочить его, увлечь в бурные волны или в непроглядный туман… Младший сын Великого вздымал над водой гривастую голову, разинув пасть, светил красными глазами. Если б не эти глаза, мелькнувшие в полумраке, Тенга-Миол мог проскочить мимо. Заплыл бы к самому Белому Поясу – туда, где на границе мелководья вздымаются пенные валы и с грохотом рушатся вниз, и затем отбегают, унося в объятья Великого все, что им попадется.

Из-за Белого Пояса не вернется ни рыбачья лодка, ни лучший пловец, и тем более – увитый цветами плотик со спящим младенцем.

Тенга-Миол шепотом выругался. За последние три луны жрецы отослали за Белый Пояс двоих. Под нежные звуки флейт, пение девушек, крики и плач матерей… Дрожь пробирает, как вспомнишь.

Он направил лодку на свет красных глаз. На мелководье внутри Белого Пояса волны обычно невысокие, смирные; да и морские хищники сюда заплывают редко.

Сквозь Пояс им не прорваться, и подплыть к острову можно только с противоположной стороны, через узкий пролив между Лукиакерманом и соседним крошечным островком, где разрывается Белый Пояс и стоит береговая стража. А здесь безопасно… почти безопасно.

Бегущие к Мирати-Наю волны не бились о каменную фигуру, не взлетали вверх, перекатываясь через непокорную голову, а уходили в щель под каменной гривой – и с шумом извергались из пасти.

Вода пенилась и бурлила меж длинных клыков, а в выдолбленных нишах на месте глаз горели светильники красного стекла. Через две ночи на третью приплывает младший жрец и подливает в светильники масло. А иначе гордый бунтарь ослепнет.

Вокруг острова стояли изображения пяти сыновей океана, но Тенга-Миол неизменно приплывал к изваянию младшего. Великий Таку-Теи не жаловал последыша, считал его глупее прочих отпрысков и возмущался непочтительными выходками.

Юный правитель острова тоже вел себя непочтительно – со жрецами – и никому не желал покоряться. Особенно старому Кунго-Куну, хитрому змею.

Дейланг подвел лодку к каменной голове, бросил веревку с петлей, зацепил за вделанный в камень крюк. Лодку развернуло, серебряная фигура Морской Девы Лантаны обернулась к широкому уху Мирати-Ная, как будто Лантана желала о чем-то поведать сводному брату. Она – тоже дочь Великого Таку-Теи, но от другой жены.