Рыбий глаз

Точно видел…

Тут дверь из избы вновь распахнулась, и в сенях оказались уже обе дамы – бабушка и беззубая Маша, как-то по-будничному прервав переживания мальчика.

– Ну, ты посмотри на него? – покачала головой бабушка, обращаясь к подруге, – опять сидит, как истукан. Супа поешь – тебе говорят! Что мне родители твои скажут, если я тебя сдам им в конце лета, словно из Освенцима?

– Откуда? – удивился мальчик незнакомому слову.

Бабушка не стала отвечать, лишь по обыкновению махнула рукой и, подойдя к плите, стала наливать суп в большую тарелку.

– Ну, ты подумай, Маша, чему теперь в школах учат? Одно только поколение прошло, и вот уже забыли, забыли, и не знают, и не учат.

Бабка Маша согласно закачала головой:

– Так и есть, не дать не взять…Анька, а помнишь, у нас в колхозе был еврей старый… как же его? Имя такое было у него интересное, не нашенское…

– Рафаил что ль? – спросила бабушка, нарезая зеленый лук для супа.

– Ага, ага – он. После войны его к нам в колхоз определили, а до того он на Украине жил, а как кутерьма началась – попал там же в лагерь.

Говорили, чудом выжил, а семья его вся, того… – и бабка Маша быстро перекрестилась. – Так я чего вспомнила. Он помнишь, какой странный был, не говорил ни с кем и глазами вращал так страшно, словно одержимый какой. И в ватнике ходил все время, даже летом. Ей-богу, как ни спарился? А потом мне Павка, брат, рассказывал, я тогда мала еще была, что мужики по пьяне к нему пристали однажды, мол, че ты, жид, в тулупе-то гуляешь, небось золото там прячешь? В общем, сдернули с него одежку – а там, с внутренней стороны, карманы пришиты здоровущие… а в них, значит, сухари, сахар кубиками в мешочке да рыба сушеная. Во как!

– А маца? Маца была? – вновь юморила бабушка, неся к столу поднос с дымящимся супом.

– Да ну тебя, Анька! Грешно так шутить. Я к тому, что вон, что голод с людьми делает. Видно, настрадался он там, в неволе, и всю оставшуюся жизнь еду по карманам прятал. Головой тронулся, бедолага. Не дай бог… – бабка Маша, последние лет десять всегда недоедавшая досыта, от своих же слов вдруг вся поникла – видимо, воспоминание пришлось близко к сердцу.

Но бабушка, не отличавшаяся проницательностью и особенной чуткостью, лишь хмыкнула.

– Я помню его. Жил до самой смерти бобылем – никто ему не готовил, а мужик разве будет сам себе готовить? Вот и питался сухарями. А мог бы и сосвататься к кому, он вроде работящий был, хоть и с придурью… зато не грамма не пил.

Бабка Маша вспыхнула.