Счастье со вкусом полыни

Какой красавец вырос, крепкий, темнобровый, с норовом! От такого девичье сердце замрет – и забьется пуще прежнего. Похож, чертяка, на отца своего Григория. Да только тот дерганый, ломаный, с темным дном – Тошка светлей, открытей, улыбка у него широкая, солнечная.

– Что ж ты тянешь кота за хвост, изверг? – шутливо возмутилась знахарка.

– Мамушка, мамушка, отец мой теперь Еловой владеет! – Нютка заскочила в избу, прокричала так, словно хотела, чтобы каждый в деревушке услышал.

Царь отдал Еловую да пару десятков других деревень возле Соли Камской Максиму Яковлевичу Строганову.

Были свободные крестьяне – стали холопами[18 - Холоп – так именовали домашних слуг, но в широком смысле холопы – зависимое население.]. Давеча писчие людишки приезжали, бумажками трясли, говорили, сколько зерна должны еловчане отдать, когда за солью съездить. Заплакала деревня, затосковала по былому. Да только жить ей отныне несвободной. «Под каблуком Строганова», – горько усмехнулась Аксинья.

* * *

Нютка и Гошка Зайчонок убежали – раз, и след простыл.

Соскучилась дочь по забавам деревенским, по друзьям своим ненаглядным. Аксинья не стала звать озорницу, разыскивать, кричать на всю деревню. Пора наведаться в свою избушку, забрать немудреный скарб.

На санях вмиг домчались до конца единственной улочки Еловой. Экая барыня выискалась, ножками по снегу глубокому ходить не может… Человек к хорошему быстро привыкает, к холе да неге, говорила себе Аксинья.

Коля Дозмор, добродушный пермяк, что волею судьбы оказался занесен в русскую деревню, помахал Аксинье, растянул щербатый рот в искренней улыбке.

– Оставим сани у твоего двора?

– Мыйн?[19 - Мыйн? – да (коми-перм.).], – затряс лохматой головой пермяк. – Напою, сена дам.

Хмур шел впереди, протаптывая большими сапогами тропу в рыхлом снегу. Дорога до знахаркиного дома тонула в сугробах: незачем теперь ходить сюда еловчанам. Аксинья зачерпнула снег, недостаточно высокими оказались ее коты[20 - Коты – женская кожаная обувь, полусапожки.] из толстой свиной кожи.

Когда Аксинья и Хмур добрались до крыльца, уже перевалило за полдень. Изба встретила их стылостью и обиженным молчанием. На печи остался горшок с кашей, на сундуке скукожилась Аксиньина рубаха. Иней проник в избу, засел по бревнам и лавкам.

– Печь? – Хмур всегда был немногословен.

– Давай обогреемся. Я озябла, да и ты – не противься – устал.

Хмур скривился, словно сама мысль, что он может проявить слабость, казалась ему оскорбительной.