Тасмин

Михаил сразу же отвернулся к брату и заговорил с ним о дороге.

Отряд воинов во главе с Николаем, который был дядей Даутцен, должен сопроводить обоз и людей до самого замка лорда Линдеманна. Среди них было много молодых мужчин. Две самые близкие подруги Даутцен, которых она взяла с собой в дорогу, то и дело перешептывались и смеялись.

– Вам больше нечем заняться?

Катерина лишь прыснула со смеху. Несколько воинов ухмыльнулись в ответ. Кто-то обронил неприличное слово. Комплимент? Или так лишь ругаются?

Даутцен залилась краской стыда.

Какое счастье, что Николай разрешил ей хотя бы некоторое время ехать не в карете, а на своей лошади. Пусть эти две глупости в девичьих обличьях развлекают друг друга. Подружки Лукавого, как обозвал их капеллан.

Буду одна.

И буду грустить.

Если получится!

Ага. С этим всегда были проблемы. Даутцен редко придавалась дурным мыслям. Разве что о погоде, когда из-за дождей приходилось целыми днями сидеть у окна и заниматься игрой на лютне или ремонтировать одежду.

Она поверхностная.

Все ей, как с гуся вода. Мать умерла. Она о ней и не вспоминает. Едет за тридевять земель прислуживать жестокому и распутному лорду. Ну и пусть. Для чего она еще здесь нужна. Все равно живет без всякого смысла. Такой себе цветок на обочине тракта. Все проносится мимо. Завянет или вновь расцветет. Никому нет до нее дела.

Михаил слишком печалится.

Впрочем. Он всегда такой. Можно сказать, что грусть – это его суть. Без печалей он бы не смог протянуть и дня. Они были хлебом и водой, которыми Михаил подпитывал свою душу.

Даутцен покидала родной дом так, будто уезжала всего лишь на день или два. Она все ждала, верила, что что-то непременно случится и ей придется вернуться. И потому не испытывала никакой печали. Только тошноту. Так ничего и не поела перед дорогой.

Николай помог Даутцен сесть на лошадь и ушел к воротам. Она поискала отца, но того нигде не было. Он явно не желал ее видеть. Неужели все мужчины такие? Совершенно бесчувственные.

Все было готово.

Где-то впереди завыл горн и отряд медленно двинулся в путь.

4

Два дня в дороге – это не шутка.

Спина болит так, что кажется Даутцен теперь всегда будет ходить сгорбившись. Ехать верхом больше нет сил, но сидеть на заднице в карете десять часов к ряду не лучше. Она пробовала болтать с подружками, читать, спать, вышивать, биться головой о спинку сидения, но в конце концов стала просто пялиться в окно на окружающие земли.