Его и ее

Некоторые в работе лучше, чем о них думают. Некоторые значительно хуже. То, как я выгляжу на экране, в значительной степени зависит от того, кто меня снимает, и я могу немного попривередничать, с кем мне работать. Я считаю, что, как плотник, имею право выбирать лучшие инструменты, которыми буду вырезать изделие, придавать ему форму и доводить до ума.

Паркуюсь рядом с редакционной машиной, по-прежнему не видя, кто сидит внутри. Водительское сиденье полностью откинуто, словно человек за рулем решил прикорнуть. Это не очень хороший признак.

Я давно не выезжала на задание, а в отделе новостей большая текучка кадров, так что есть шанс, что мне дали оператора, с которым я никогда не работала. Этот карьерный путь крут и немного тернист, а наверху очень мало места. Лучшие люди часто двигаются вперед, поняв, что не могут подняться наверх. Не исключаю, что это кто-то новый, но, выйдя из машины и заглянув внутрь, понимаю, что это не так.

Стекло опущено – несмотря на холод и дождь, и я вижу знакомый силуэт человека.

Он курит самокрутку и слушает музыку восьмидесятых. Решаю, что лучше всего обойтись без неловкого воссоединения, если таковое состоится. Предпочитаю оставлять людей, с которыми у меня были отношения, в прошлом, но это не так просто сделать, когда работаешь с ними.

– Это убьет тебя, Ричард, – говорю я, садясь на пассажирское сиденье и закрывая дверь. Машина пахнет кофе, куревом и им. Запах мне знаком, и не то чтобы совсем неприятен. Другие органы чувств впечатлены меньше. Я игнорирую инстинктивное желание убрать весь мусор, который вижу, – главным образом обертки от плиток шоколада, старые газеты, пустые кофейные чашки и смятые банки из-под колы, – и стараюсь ни к чему не прикасаться.

Замечаю, что на нем одна из его фирменных ретрофутболок и пара рваных джинсов и что он по-прежнему одевается как подросток, хотя в прошлом году ему исполнилось сорок. Он выглядит как худой, но сильный серфингист, хотя я знаю, что он боится моря. Светлые волосы достаточно отросли, чтобы завязывать их сзади, но они висят «патлами», как говорили в мои школьные годы, и небрежно заложены за уши в пирсинге.

Своего рода Питер Пэн.

– Все мы от чего-то умрем, – говорит он, затягиваясь. – Хорошо выглядишь.

– Спасибо. А ты выглядишь ужасно, – отвечаю я.

Он ухмыляется – толстый лед если не раскололся, то по крайней мере дал трещину.

– Знаешь, не всегда надо говорить все, как есть. Особенно по утрам. Если бы ты так не делала, у тебя могло быть больше друзей.