Гори огнем

И было бы лучше, если б я покончил с собой. К сожалению, мне не выдалось такой возможности.

– Вы предпочли бы застрелиться?

– Я всей душой ненавижу большевизм и буду ненавидеть его до конца. Я знаю, что вы расстреляете меня. Я сражался солдатом и почту за честь погибнуть как солдат.

– А если вас повесят?

– Значит, повесят.

Глава вторая

В начале зимы 1942 года после захвата Любанского выступа никто на Волховском фронте и представить не мог, что ждет их через пару месяцев. И даже в самых кошмарных снах они не видели май и июнь.

Иван Гуляев, получивший в конце января звание старшего лейтенанта за успешное командование стрелковым взводом, обмывая с товарищами новые кубы на петлицы, никак не мог представить, где и кем окажется через год.

Пил он мало, но общался с нетрезвыми сослуживцами охотно. Больше наблюдал, чем пил. Возможно, поэтому на него обратил внимание капитан Полетаев из особого отдела НКВД Второй Ударной.

В конце января Гуляева неожиданно срочно вызвали в штаб армии.

Не понимая, чего от него ждут, он волновался в пути, пока трясся в кузове полуторки. Дважды за поездку приходилось выпрыгивать из машины и залегать на обочине – летали немецкие самолеты. Чудом добрались по разбитой дороге до деревни, где располагался штаб.

В лицо летел противный колючий снег, хмурилось свинцовое небо, мерзли руки в варежках.

Гуляев нашел нужную избу, представился, и его направили в соседний дом. В особый отдел.

По спине прошел холодок. Снял ушанку, пригладил рыжие вихры, вздохнул.

В избе, в которой стоял особый отдел, было темно и пахло керосином, а за столом сидели двое в васильковых фуражках – один с полковничьими петлицами, другой с капитанскими. Оба изучали доклады из папки, склонившись над освещенным керосинкой столом, и тихо о чем-то спорили. Увидев вошедшего Гуляева, предложили сесть.

Гуляев испуганно сглотнул слюну, машинально поправил ремень на шинели, вытянулся.

– Да вы не тревожьтесь, товарищ старший лейтенант, – сказал особист с петлицами капитана.

– Я послушаю, – сказал полковник и опустился на табурет в углу, прихватив бумаги из папки.

Лицо капитана казалось добрым – с ярким южным колоритом, сухое, морщинистое, но моложавое, ему явно не исполнилось еще и сорока. Гуляеву почудился тот самый «ленинский прищур» с портретов вождя революции. Почему-то ему хотелось доверять. И почему-то он показался Гуляеву похожим на испанца, хотя испанцев он не встречал.