Дражайший плут

– Правда? – Феба нахмурилась, вдруг осознав, как мало знает об этом человеке. Боже правый! Она провела полгода, день за днем, в обществе капитана Тревельона, но не задала ни единого вопроса о его прошлом. Ей вдруг стало очень стыдно, и она немного подалась вперед, намереваясь загладить вину. – Очень своеобразный район для патрулирования.

– Да, – ответил он сухо, – но потом мы получили особый приказ – от одного из важных членов парламента.

– От… не от моего же брата?

– Именно от него, миледи.

– Значит, вы давно знаете Максимуса?

– Мы с его светлостью знакомы больше четырех лет.

– Я и не знала, что вы… друзья.

Заминка была недолгой, но красноречивой.

– Я бы не назвал так… наши отношения, миледи.

– Как? Дружбой? – уточнила Феба. – Уверяю, капитан, что не стала бы думать о вас хуже, поддайся вы такой слабости, как дружба.

– Миледи, ваш брат – герцог.

– Да, но он сморкается и справляет другие физиологические потребности, как все прочие люди.

– А я всего лишь бывший драгун из… – продолжил было капитан, но внезапно замолчал.

Феба наклонилась вперед, сгорая от любопытства.

– Откуда же, капитан?

– Из Корнуолла, миледи. Но я вижу, что мы уже подъехали к приюту.

В этот момент карета, содрогнувшись всем корпусом, остановилась.

– Не думайте, что наш разговор окончен, – любезно сказала Феба, прежде чем покинуть карету. – У меня к вам много вопросов, капитан Тревельон!

Когда дверца кареты распахнулась, она услышала беспомощный вздох своего защитника и улыбнулась.

Ей очень нравилось смущать этого стоика, драгунского капитана, однако она невольно задумалась: откуда эта заминка после вопроса о происхождении?

На первый взгляд детский приют был слишком неказист, чтобы послужить пропуском в высшее общество. Эва Динвуди вышла из кареты с помощью лакея, Жана-Мари Пепина, и оглядела улицу.

Дом стоял в самом сердце квартала Сент-Джайлз, в переулке, слишком узком, чтобы могли разъехаться две кареты: им пришлось останавливаться в дальнем конце переулка.

Даже при свете дня крайняя нищета нависала над кварталом как мрачное облако. Попрошайка в лохмотьях, такой убогий, что было невозможно определить, мужчина это или женщина, сидел на углу, тяжело привалившись к стене. На другой стороне улицы шла, шаркая ногами, женщина с опущенной головой и спиной, сгорбленной под тяжестью огромной корзины с крышкой, в то время как одинокий ребенок, практически голый, стоял и с любопытством пялился на роскошную карету.