Скандальные наслаждения

Гриффин покачал головой:

– Вам следовало рассказать обо всем Уэйкфилду. Он мог бы сам этим заняться или поручить кому-нибудь.

И снова она гордо вскинула голову:

– Патронесса я, а не Максимус. Это мой долг. Помимо этого, – тут ее голос прозвучал уже не столь самоуверенно, – Максимус скорее всего запретит мне быть патронессой, если я сообщу ему о своих неприятностях. Он был крайне недоволен, когда узнал о моем решении помогать приюту.

– Может, ему не нравится, что его деньги тратятся таким образом.

– Это мои деньги, лорд Гриффин.

Наследство моей двоюродной бабушки, помимо приданого. Я владею им независимо от Максимуса… или от кого-либо еще. Я могу делать с этим все, что пожелаю, а я желаю помочь детям, которые живут в этом приюте.

– Прошу прощения за неверные выводы. – Гриффин поднял руки, показывая, что сдается. – Почему вашему брату ненавистна даже мысль о том, что вы помогаете сиротам?

Геро поморщилась:

– Дело не в сиротах, а в том, где они живут. Наших родителей убили на одной из улиц Сент-Джайлза.

Брат ненавидит это место.

– А! – Гриффин откинул болезненно пульсирующую голову на мягкую спинку сиденья.

– Мне было восемь лет, когда это случилось, – тихо сказала она, хотя он ее не спрашивал. – Они поехали посмотреть пьесу и взяли с собой Максимуса – ему тогда исполнилось четырнадцать. Мы с Фебой остались дома – были еще слишком маленькими для таких взрослых развлечений.

Гриффин нахмурился, неожиданно заинтересовавшись:

– Странно. Ведь в Сент-Джайлзе нет театра.

– Не знаю. – Геро покачала головой. – Максимус никогда мне об этом не говорил… даже если и знал. Я помню, как проснулась на следующее утро от того, что кто-то плакал. Наша няня очень любила маму, и все слуги были в ужасном состоянии.

– Не сомневаюсь, – тихо произнес он.

Она повела плечом – неловкое движение, не похожее на ее обычную грациозность.

– Максимус сидел в своих комнатах несколько дней и не хотел ни с кем разговаривать. Домом никто не занимался. Я помню, как в то утро ела холодную кашу в детской, а снизу доносились топот и разговоры взрослых.

На меня никто не обращал внимания. Потом появились поверенные и юристы, какие-то чужие люди. Лишь когда через две недели приехала кузина Батильда, я почувствовала, что кому-то нужна и кто-то обо мне позаботится. Она душилась сладкими духами, а ее черные юбки были жесткие и колючие, и я не прижималась к ней, как это делала Феба.

Геро посмотрела на него с извиняющейся улыбкой.