Ведуньи

Не так уж сильно я тебя и ударил-то. Давай-ка вставай, а я тебе помогу.

Он помог сыну подняться и усадил его за стол поближе к огню. Рука его ненадолго словно зависла у Дэниела над головой, но погладить его он так и не решился. Убрав руку, он спросил:

– Может, чего-нибудь перекусим?

Дэниел кивнул и даже заставил себя улыбнуться. Отец поставил на огонь сковородку, чтобы поджарить хлеб с мясной подливкой – это было его любимое кушанье, и он всегда сам его готовил. У Дэниела кружилась голова, его даже слегка подташнивало, и эти неприятные ощущения усугублялись запахом разлитого молока.

Теперь все это навсегда будет связано для него с болью и запоздалым отцовским раскаянием.

Летнее небо

Колодец, как и все в нашей чумной деревне, тоже носит следы некогда господствовавшей здесь смерти.

Он, правда, еще отчасти жив, хоть и весь увит плющом и забит грязью. Но даже если б там было достаточно воды, мы вряд ли осмелились бы брать ее оттуда; наверняка трупный яд от множества мертвых тел, просочившись в землю, попал и в колодезную воду.

Никто ведь так и не знал толком, где именно хоронили покойников, да и хоронили ли их вообще. Говорят, их было так много и умирали они так быстро, что у живых не хватало времени даже отслужить по ним заупокойную службу. Иной раз прямо в крошечных палисадниках хоронили целую семью, одного за другим; немало трупов закопали также в огородах среди гряд, на которых раньше выращивали овощи, или в распаханном поле, или на ближнем выгоне, где пасся домашний скот.

Я спускаюсь с холма и иду к тому колодцу, что на общественном лугу. Когда я прохожу мимо фермы Мэтта Тейлора, то чуть не налетаю на тропинке на одну из его овец. Пустое ведерко больно ударяет меня по ноге. Овца испуганно блеет, словно уже догадалась, что я думаю о том, каким на вкус будет жаркое из ее мяса. В общем-то, мысли у меня ничуть не лучше, чем у моего братца.

Чуть дальше слышится громкое ржание лошади, похоже, необъезженной. Лошадь носится как бешеная, с таким криком и топотом, что я, поставив ведро на землю, осторожно раздвигаю колючие ветки зеленой изгороди, хотя шипы царапают мне кожу и цепляются за волосы, и вдруг слышу чей-то негромкий голос.

Голос явно кого-то успокаивает, утешает, и я невольно начинаю пробираться сквозь изгородь и иду на этот голос, доносящийся вроде бы с соседнего поля, но толком пока ничего разглядеть не могу – меня слепит внезапно пробившийся сквозь облака поток солнечного света, плотный, как сливочное масло.