Гонцы весны

Старый граф Эттерсберг настолько отдался так поздно вспыхнувшей страсти, что забыл все остальное, и когда судьба послала ему неожиданное счастье – держать в руках наследника майората, прекрасная и умная женщина была полновластной хозяйкой.

Понятно, что младший брат с большим огорчением почувствовал крушение своих надежд, и так же понятно, что он не питал особенных чувств к невестке. Прежние сердечные отношения, существовавшие между братьями, сменились холодностью и отчуждением, которые продолжались до смерти младшего.

Он и его жена вскоре умерли друг за другом, и осиротевший мальчик был взят в дом дяди, где воспитывался вместе с молодым наследником майората.

Но старый граф Эттерсберг ненадолго пережил брата. В своем завещании опеку над сыном и племянником он передал шурину, брату жены, всегда помогавшему сестре, когда ей бывала необходима помощь мужчины.

В общем, это завещание давало графине полнейшую свободу и самостоятельность, она сама управляла всеми имениями и следила за воспитанием обоих мальчиков.

Теперь оно было завершено; граф Эдмунд в течение зимы вместе с двоюродным братом долго путешествовал по Франции и Италии, и наконец возвратился домой, чтобы ознакомиться с управлением своих имений, за которое он должен был взяться сам после наступления совершеннолетия, между тем как Освальд готовился поступить на службу.

На следующий день по приезде обоих молодых людей погода улучшилась, небо прояснилось, но все выглядело еще совершенно по-зимнему. Графиня с сыном сидела в своем будуаре.

Несмотря на сорокапятилетний возраст, она сумела сохранить почти всю свою ослепительную красоту. В этой благородной, почти девичьей фигуре трудно было предположить мать двадцатичетырехлетнего сына, тем более что они были совершенно непохожи друг на друга. Эдмунд со своими темными волосами и глазами, с бурной горячностью и веселостью, выражавшимися в каждом жесте и в каждом слове, был полнейшей противоположностью своей прекрасной матери, белокурые волосы и голубые глаза которой великолепно гармонировали с холодным спокойствием, обычно присущим ей. Лишь по отношению к своему любимцу оно уступало место более теплому выражению.

Молодой граф, по-видимому, только что окончил свою исповедь о приключениях, которые Освальд называл «безумиями», но, должно быть, ему без особых усилий удалось получить прощение, так как мать хотя и качала головой, но заговорила скорее с нежностью, чем с упреком:

– Ах ты своевольник! Пора тебя опять прибрать к рукам.