Винета

Вольдемар не стал оспаривать это справедливое замечание, а только ответил:

– Вы находите, что доктор Фабиан представляет собой такую личность, которая может внушить почтение?

– Нет, но он, кажется, очень добродушен и терпелив…

Молодой человек сделал презрительную гримасу.

– Может быть, но это такие черты, которые я совершенно не умею ценить.

– Вас надо тиранить, для того чтобы внушить почтение? – с лукавым взглядом спросила Ванда.

Вольдемар придвинул кресло и опустился рядом с ней.

– Это зависит от того, кто будет тиранить.

В Альтенгофе я никому, даже дяде Витольду, не советовал бы пробовать, да и здесь допущу это только с одной стороны.

– Не знаю, – ответила Ванда, – я не хотела бы и пробовать.

Вольдемар ничего не ответил; по-видимому, он был занят совершенно другими мыслями.

– Разве третьего дня вы не нашли, что на Буковом полуострове было прекрасно? – вдруг спросил он.

Девушка слегка покраснела, но ответила прежним шаловливым тоном:

– Я нахожу, что это место, несмотря на красоту, таит в себе что-то жуткое.

Что же касается вашей легенды, то я не стану больше слушать ее при заходе солнца, а то, пожалуй, начнешь верить в эти старые сказки.

– Да, – тихо ответил Вольдемар, – вы упрекали меня в том, что я не мог понять поэзию в этой легенде… теперь я тоже научился понимать ее.

Ванда молчала. Она снова боролась с тем смущением, которое было знакомо ей лишь с третьего дня.

Вольдемар тщетно ожидал ответа; ее молчание причиняло ему страдание, а потому он снова заговорил:

– Я только что сообщил матери, что не могу немедленно поехать в Вилицу; я приеду только через три-четыре недели.

– Ведь это очень небольшой срок, – проговорила Ванда.

– Небольшой? Да? Это целая вечность! Вы, вероятно, понятия не имеете о том, чего мне стоит остаться здесь, тогда, как вы уедете! Я обещал вам подождать, пока мы будем в Вилице, но теперь пройдет, может быть, месяц, пока мы снова увидимся. До тех пор я не могу молчать, я не буду в силах вынести то, что вы все время будете находиться в обществе Льва, не будучи уверен, что вы принадлежите мне, только одному мне.

Это признание вырвалось у Нордека так неожиданно и так страстно, что молодая графиня не успела предупредить его. Он схватил ее руку и держал так же крепко, как тогда, на Буковом полуострове.

– Вы давно должны были знать, Ванда, что влекло меня сюда, и вы не отталкивали меня, значит, я могу, наконец, высказаться.