Пришедший изо льдов

Затворив ворота, Митрофан поднялся на крыльцо, снял тяжелые сапоги и вздохнул с облегчением. Должность обязывала его облачаться в форму из паволоки на шелковой подкладке. Рубаха очень уж неудобная была, твердый ворот натирал шею, а в кожаных сапогах ноги гудели, словно Митрофан их день в кипятке держал.

У двери в избу витал хлебный аромат. Хозяюшка, Настасья, жена Митрофана, только что испекла пышные булки с хрустящей румяной корочкой.

В светлой горнице у печи стояла хрупкая девица. Широкий белый сарафан придавал ей еще большей легкости, казалось, что девица совсем невесома.

Красивые большие глаза, бездонные, лучезарные. Коса спадала до самых пят. Завидев мужа, девица засияла, будто из нее шел божественный свет.

Митрофан устало взглянул на нее. Этот взгляд Настасья видела не в первый раз. Взгляд холодных глаз преследовал ее почти год. Девица не показывала вида и как хорошая жена старалась быть идеальной хранительницей домашнего очага. Окружала мужа теплотой и заботой в надежде, что он оттает, и в их жизнь вернутся те тепло и любовь, которыми он ее покорил, и она стала его женой.

Девушка не решалась приставать к мужу с расспросами. Сама рассудила так, что у него высокая должность, усталость на службе. Митрофан неоднократно говорил, как устает от службы в змеином гнезде. Возможно, была еще одна причина его холодности. Эта причина страшила Настасью больше всего. У них не было деток. Как только они справили свадьбу, муж много говорил о своих мечтах касаемо детей. Хотел рождения сына, наследника.

Настасья и сама всем сердцем стремилась стать матерью, но видно еще не пришло время и боги никак не посылали им чадо. Теперь же Митрофан на этот счет молчал.

Девушка накрыла на стол. Муж, не вдаваясь в подробности, сообщил о срочном отъезде по царской надобности.

– Митрофанушка, – говорила Настасья, – когда же ты воротишься домой?

– Не знаю, – хмуро покачал головой мужчина, – как выполню волю Царицы.

– Совсем ты дома нечасто бываешь, – с грустью сказала она.

– Служба у меня такая, – как всегда буркнул Митрофан.

Тяжело ему было вести беседы с женой. Еще тяжелее смотреть в ее лучезарные глаза, что покорили его сердце несколько лет назад. Душа у него болела от вины тяжелой. Он клялся любить ее всю жизнь, заботиться, оберегать… А сам? Предал? Умом он это понимал, а сердце отказывалось слушать разум. Сердце теперь стремилось к другой, прекрасной Елизаре. Словно каждый удар его сердца, был теперь только для княгини.