Княгиня Ольга. Невеста из чащи

 – Лучше сделать вот как: послать в Плесков – да и пускаться в дорогу! На пути встретимся: пусть Олеговы родичи приедут… да хоть в Будгощ, там мы с ними и потолкуем. Поезжай, Олав, с нами, или вон брата пошли. Там и решим, кому у тебя жить.

– Мы еще поговорим об этом на днях, – помолчав, сказал Олав.

Мысль отпустить своих заложников, не получив других взамен, не слишком нравилась ему, но он не видел, как этого избежать, не проявляя неразумного упрямства. Не может ведь Олег-младший наскоро слепить пару сыновей из глины, чтобы оказать уважение тестю!

* * *

Первыми уехали гонцы.

После этого немало тягостных дней прошло в бездействии. Но вот Ветурлиди прислал долгожданную весть: плесковские родичи Олега прибыли в Будгощ, что близ устья Шелони, на юго-западном берегу Ильмень-озера. Теперь и сам будущий киевский князь мог пускаться в дорогу.

Олав принес жертвы ради благополучного путешествия дочери и зятя, а также их успешного вокняжения. На прощальный пир съехались старейшины со всех окрестных городцов.

Олегу и Мальфрид это напомнило их свадьбу два года назад: тогда они вот так же сидели на почетных местах, одетые в лучшее цветное платье, оба бледные и напряженные, с нетерпением ждущие, когда же это все закончится. Оба ничего не ели и не пили – тоже как на свадьбе. Затянувшееся прощание и неопределенность будущего вымотали их, не оставив сил на радость.

В рассветных сумерках холодного зимнего дня будущие князь и княгиня Русской земли сели в сани – в простых овчинных кожухах, как их дружина и челядь.

От прочих мужчин Олега отличала лишь кунья шапка, покрытая красным шелком. Мальфрид закуталась поверх кожуха и головного платка в другой большой платок из толстой шерсти: он укрывал ее до колен, точно плащ.

Этим утром она поднялась раньше всех в городце, сама разбудила служанок, сама распоряжалась приготовлениями утренней каши. Возчиков, челядь, дружину и киян накормили до отвала. Правда, Олег в лихорадочном предвкушении начала новой жизни съел через силу лишь пару ложек, да и сама Мальфрид поковырялась для вида в овсянке с просяным маслом, а потом отложила ложку, делая вид, что ей нужно еще о чем-то похлопотать.

С матерью и прочими женщинами Мальфрид простилась накануне вечером и попросила их утром не выходить к отъезду. Госпожа Сванхейд согласилась: понимала, что дочери трудно будет сохранить невозмутимость. Ведь она отрывалась от родной семьи, навсегда отбывала в чужие края, где еще неизвестно, что ждет – почет или гибель.