Огнедева. Дочери Волхова

Сёльви превратился в Ольву, Хедин – в Единца, и все же имена предков возрождались в поколениях снова и снова, приобретая удивительное своеобразие в этом месте на грани миров.

Наконец все расселись, мужчины и взрослые парни взялись за весла, и вереницы лодок тронулись через реку. Небо оставалось светлым, но заходящее солнце бросало на воду пламенные отблески, и оттого казалось, что лодки идут не по волнам, а по огню.

– Уж ты ель моя, ель высокая,

Как стоишь ты, вечно зеленая,

От имени Велесова нареченная,

Ронишь хвою свою на Мать Землю Сырую,

Хранишь воду Мертвую да воду Живую,

– запела Милорада, когда лодки вышли ближе к середине реки.

И женщины подхватили вслед за ней:

– Как летят по весне из Ирия Светлого

Птички певчие, сладкогласые,

Летят души предков наших

На птичьих крылах на быстрых…

Река – всегда граница миров, граница живого и мертвого, своего и чужого. Дивляна пела вместе со всеми, чувствуя, как мурашки бегут по спине – словно сами призываемые предки уже касаются кожи своими невидимыми крыльями.

Из года в год, с тех пор как ей исполнилось семь, она совершала этот путь, и каждый раз ее наполняло чувство, будто они не просто пересекают широкий Волхов, а уезжают из мира живых в то загадочное место на меже, которое можно посещать и живым, и мертвым. Так оно и есть: жальник принадлежит и той стороне, и этой. И все же с каждым гребком, делаемым могучими руками Велема, с каждым словом песни, которую она пела вслед за матерью, душой все сильнее овладевал священный трепет, чувство близости к иному миру.

– Соберемся мы на Горку на Красную,

Справим по вам, Деды, страву честную,

Запалим мы для вас крады огненные,

Вознесем мы вам, Деды, требы обильные!

Разноголосое пение неслось снизу и сверху по течению, словно пела сама река. Этим вечером по всему Волхову наблюдалось оживление: везде виднелись лодки, идущие в основном к Велеше, где располагались многочисленные родовые угорья ладожских обитателей. В лодках сидели мужчины, одетые в по-особому вышитые «поминальные» рубахи, женщины – в «печальных» поневах, темно-синих и без узоров, носимых год после смерти кого-то в семье и потом надеваемых в Дедовы дни.

Женщины придерживали корзины и горшки с подношениями, в иных лодках лежали связанные черные барашки. Барашка в жертву вез и вуй Свеньша – в этом году была его очередь.

Высокий мыс возле устья Любши зеленым длинным горбом заметно вдавался в синюю гладь широкой реки.