Ведьмина звезда. Книга 2: Дракон Памяти

Может быть, сейчас, когда она сидит тут, он уже лежит холодный на холодной земле, и глаза его равнодушно смотрят в темное небо, и снежинки не тают на остывшем лице… Невозможно было представить, что его и всех прочих больше нет. Слишком привыкаешь считать домочадцев частью себя, и Тюра все время ощущала связь с оставшимися в старом доме и не могла поверить, что это обман, что эта живая часть отнята у нее без возврата. При мысли об этом казалось, что весь белый свет кончается вот тут же, в этой чужой кухне, на границе света от очага.

Она одна перед холодным морем, перед скупым зимним лесом, перед пустотой и беспомощностью… Все как тогда, когда погиб муж… Но теперь у нее на руках гораздо больше людей и меньше средств помочь им.

Мысли метались, как щепки в волнах; чтобы толком думать о будущем, надо ведь знать, чем располагаешь в настоящем, а Тюра этого не знала. Если она осталась только с теми, кто здесь… Не обманывая себя, Тюра со всей отчетливостью понимала: им не выжить, не прокормиться даже до весны.

А кто их примет, кто защитит и накормит? На один день, на два, а потом? И таким облегчением было хоть на миг представить, что все сложится как-то иначе, что каким-то невероятным чудом потерянное вернется к ним, ну, хоть часть… Возвращение хоть кого-то из тех четырнадцати человек теперь казалось счастьем, казалось восстановлением почти всего прежнего.

Когда раздалось несколько тяжелых, торопливых ударов в ворота, Тюра сильно вздрогнула и вскочила. Первой ее мыслью было: скорее заставить этот стук умолкнуть, а не то люди проснутся и снова начнут горевать.

Второй: кто это?

Ответ мог быть только один. В такое позднее время явиться сюда мог только Вебранд или… Больше никто. Тюра задрожала: ей хотелось бежать к двери, скорее узнать свою судьбу, но страх не пускал.

Из спального покоя торопливо выбрался Ульвмод в рубахе, горой стоявшей на неподпоясанном животе, с растрепанными волосами, недовольным лицом и копьем в руке.

– Стучат! – Тюра махнула рукой в сторону двора, хотя он, конечно, слышал и сам.

Стук раздавался снова и снова. Лежавшие на полу зашевелились, стали приподниматься, оборачиваться. Бьярта села на скамье, где ей устроили постель. На лице ее застыло горькое, жесткое выражение, как будто ее собственная беда породила в ней ненависть ко всему свету, черты заострились, она стала казаться старше лет на десять.

– Я пойду! – Тюра метнулась к двери кухни и налегла на дверь, пытаясь вытащить из скобы толстый засов.