Тыквенный пирог

С ним считался даже Ирьиллин, даром, что Лакс был человеком – впрочем, кто бы кроме жреца согласился таскаться с этим? Легкий воин с двумя кинжалами и косой до середины лопаток, за которую друг регулярно над ним издевается, не человек даже, даром что так похож. Если присмотреться, можно заметить, как бесчувственно улыбаются невинно-голубые глаза и как застывает маской его лицо, когда он забывает быть человечным.

Жрец щелкнул выключателем, и в бесхитростном номере на двоих загорелся тусклый свет. Лакс буднично вздохнул: он видел комнаты и похуже, и по колено в крови и кишках, и не по колено, но такие номера в придорожных мотелях неизбывно навевали на него тоску.

А Ирь проворно поднырнул под его руку, мазнул рукой по кровати и упал в единственный стул с хозяйским «о, телек!». Пульт через спину полетел обратно на кровать, и только потом зомбоящик отреагировал на нажатую кнопку и зажегся.

– Там есть орешки? – требовательно протянутая рука.

Лакс фыркнул.

– Только мои. Но я знаю, что ты достаточно испорчен, чтобы…

Ирьиллин обернулся к нему всем корпусом:

– Они еще на месте? Вот это новость!

И тут же отвернулся обратно, похохатывая над своей колкостью и мысленно возобновляя счет.

До Бельтайна оставался день, и счет за темную половину года стал 112:83.[13]

Было еще темно, когда Ирьиллин потянулся и соскочил с нерасправленной постели, как кошка. Он проспал только половину ночи, и то беспокойным, чутким сном – приближающиеся костры Бельтайна будоражили кровь и не давали забыться.

Воин не стал расталкивать Лакса. Только выудил из его кармана сигареты, накинул доломан на плечи и выскользнул за дверь. На ходу парой заученных движений пригладил выбившиеся из косы волосы, заправил за уши те пряди, которые падали на лицо.

Было так тихо, как бывает только за четверть часа до туманного рассвета. Такого, что солнце не взмоет над горизонтом, а только обозначит свое присутствие, подкрадется, не тронув молочно-белое море над землей. Ирьиллину нравились такие утра.

Он стоял и курил на крыльце, рассматривал последние копошащиеся ночные тени, а по затылку от малейшего дуновения ветерка его бил красный мешочек, пахнущий розмарином, лавандой и солью. Ирь пошарил рукой и сорвал его, бездумно положил саше на узенький подоконник.

Если бы обереги от вторжения хаоса помогали, ему пришлось бы несладко.

Жрец появился в дверях бесшумно, каким-то образом ухитрившись даже не заскрипеть подмоченным за зиму порогом.