Разбитые в дребезги никогда не смеются

– И что с того?

– Если я налью тебе еще один стакан, то мне придется оставлять твое, – Его указательный палец был направлен в мою сторону. – пьяное тело в баре. Как бы я тебе не доверял, Эш, делать мне этого совсем не хочется.

– Тогда потащишь меня в свой жалкий дом! – Сказал, осознав, что еще ни разу не оказывался в его кровати.

– Иди к себе, Эш. – Он забрал грязный стакан и поставил его в раковину.

– Да ладно! Что в этом такого? Ты мог бы пополнить мой список парней. – Томми лишь ухмыльнулся и продолжил намывать грязный стакан, ничего не ответив на мое предложение.

Я встал со стула и поплелся в туалет, где непривычно было вдыхать запах чистящих средств, а не въедающуюся и пробирающую до костей рвоту. Скромное зеркало, дешевая кафельная раковина, две закрытых кабинки – весьма типичный набор для такого места. Зеркало отражало худого, длинного человека, с уставшим взглядом и скромными складками морщин вокруг глаз. Веснушки теснились на сухой коже, пытаясь выглянуть из-за ярко рыжих волнистых локонов, спадающих на лицо.

Черная мешковатая одежда прятала отсутствие каких-либо мышц, свисая до колен. Раньше, мне всегда говорили, что яркий цвет волос, чистая кожа и добрая улыбка несли за собой несокрушимую энергию молодого организма. Но сейчас, глядя в зеркало, я и сам понимал – меньше сорока пяти не дашь.

А какие варианты у меня были? Оставаться жизнерадостным и беззаботным после того, что он сделал? Наслаждаться моментом и ни секунды не тратить на размышления о прошлом? Забыть про всю ту боль, пропитавшуюся в кровь за семь долгих изнуряющих лет? Я просто не мог… Не мог побороть себя, воспоминания и чувства… Приходилось бежать от них, причинять себе боль физически, лишь бы не ощущать эмоциональную.

Раня тело, наша внутренняя боль становится не такой уж и невыносимой. А после долгих лет самобичевания это перерастает в привычку, зависимость. Руки сами тянулись к ножу или лезвию в момент паники и отчаяния. Они продолжали работать, пока теплой крови, стекающей по коже, не становилось больше; пока бушующее чувство одиночество со временем не утихало и не становилось лучше.

Пускай, я был пьян, но не на столько, чтобы не справиться с небольшим, крохотным, но острым лезвием бритвы… Руки потянулись к краю черной толстовки, ткань приподнялась, и в отражении зеркала показался большой медицинский пластырь, наклеенный на том месте, где худая кожа вплотную прилегает к тазовой кости.