Дикарь и лебедь

Клык без предупреждения припал ко мне и принялся водить кончиком носа вдоль моих щек, пока не учуял то, что искал, – хотя с тех пор я умылась уже не раз, – и с силой втянул воздух. А затем, когда я запустила руки ему в волосы – поразительно мягкие, – чтобы оттянуть его голову от себя, лизнул мою кожу.

– Ты – что?..

– Тихо, – сказал он – коротко, словно гавкнул, – и, снова припав ко мне, лизнул еще раз.

Меня пронзило судорогой удовольствия. Ощущение сродни щекотке перышком переместилось из груди в живот.

Затем мягкие, словно розовые лепестки на солнце, губы воина нежно коснулись моей щеки, исследовали каждый ее дюйм, а из горла его вырвался тихий рокот, и я запустила руки глубже в шевелюру Клыка.

Еще. Я хотела еще.

Словно почуяв это, он мучительно неспешно приблизил свои губы к моим.

Наши взгляды встретились и на пару мгновений задержались друг на друге – кажется, сердце у меня в этот миг остановилось. Его глаза потемнели. Зрачки расширились, чернота почти слилась с океанской синевой.

Меня пробрала дрожь, и тут его ресницы опустились – а вслед за ними и губы.

Та щекотка превратилась в жидкое пламя.

Губы воина мягко, несмело прижались к моим, ища удачный угол соприкосновения – и нашли его. Низкий стон прозвучал в унисон с моим вздохом, мой рот приоткрылся – достаточно, чтобы принять его губы. Я схватила Клыка за волосы.

– У меня это впервые, – хрипло признался он и косо посмотрел на меня, будто я вытянула из него эти слова и я же заставила его улечься на себя и поцеловать.

Этот взгляд, этот нервный прищур сообщили мне, что дозорный не лжет. И поцелуй его, пусть и лишивший меня воли, его робость и неспешность подтверждали то же самое.

Я оцепенела. И потеряла дар речи: этот безжалостный юный бог не был целован сотнями женщин или – о, звезды – даже мужчин. Да как такое возможно?

Клык закусил губу, наблюдая за мной. Затем попытался отстраниться – но я не выпустила его из своей крепкой хватки.

– У меня тоже, – наконец прошептала я.

Ноздри его раздулись, глаза вспыхнули, лицо озарила восторженная улыбка, какой я у него еще не видела. Улыбка, которая сообщала о безмерной радости – или даже облегчении.

– Слава треклятым звездам, – низким голосом произнес он и снова приник к моим губам.

От робости не осталось и следа. Он целовал меня так, будто выполнял самое важное задание на свете: его губы слились с моими – у меня зашлось сердце, – а затем его бархатный язык проскользнул мне в рот.