Давай знакомиться, благоверный…

Большую часть года пара проводила в Америке, а тут нагрянула и решила увидеть людей, с которыми стоило поддерживать знакомство. Кажется, молодой да ранний бизнесмен Литиванов был слегка польщен. Добрались. Вписались в круговорот приглашенных, топтавшихся на сотнях квадратных метров под ненавязчивую живую музыку. Переместились в столовую. Употребили много чего со сложными названиями и в общем-то привычным вкусом. Перешли в зал с маленькими круглыми столиками – десерт, шампанское, коньяк. Выслушали развязно-натужный конферанс знаменитости, разбавленный пением других знаменитостей.

Разъехались.

Дома юная жена и мать неожиданно получила выволочку. Едва они отпустили няню, полюбовались спящим отпрыском и устроились на диване в гостиной, как Михаил возбужденно заговорил:

– Нет, прогибаться ни перед кем не стоит, что называется, лебезить – ни в коем случае, это исключено. Но ты демонстрировала открытое пренебрежение. Ты откровенно презирала элиту. Тени заинтересованности в сливках общества не изобразила.

Хоть отдаешь себе отчет, на кого свысока смотрела? Кому сквозь зубы неохотно отвечала? Хорошая моя, так нельзя. Может создаться впечатление, будто я тебе один на один говорю про этих людей черт знает что, а ты по неопытности забываешь даже притвориться любезной.

– У элиты паранойя? – искренне удивилась Анджела, которая вела себя самым естественным образом, никого не обижала и, как ей казалось, была максимально со всеми приветлива. – Ты настолько глуп, что посвящаешь меня в заговоры? А я совсем безмозглая и даю им понять, что осведомлена? Ничего себе! Я думала, серьезные люди… Нормальные… Взрослые хотя бы…

– Ты – мое лицо на приемах, – вразумлял муж.

– Банковский счет твое лицо, – возражала жена. – А эти приемы – выгул ошалевших от скуки баб. Я еще не такая пресыщенная, беспокоюсь, как там малыш с няней, вот и кажусь хмуро-озабоченной. И еще… Тут такое дело…

И она попыталась любимому объяснить.

4

Лет в семь Анджелу оставили на месяц у папиной бабушки в рязанском селе.

Она преподавала в тамошней школе и очень заботилась о сохранности честно заработанного авторитета, «который за день из-за лености потеряешь, и все, больше никакого уважения». «Я – учитель, мне нельзя», – было самой частой ее фразой. Запрещала она себе на сутки позже, чем положено, начинать окучивать картошку. Выходить за ворота, не облачившись в туфли и отутюженное, подогнанное по фигуре платье. Разводить в доме и во дворе беспорядок.