Всё началось, когда он умер

Но его покоробило бы, узнай он причину Катиной радостной улыбки по завершении этого эксперимента. А она просто умилилась отсутствию у него во рту протезов, ибо подозревала, что его крепкие, ровные зубы не настоящие, а искусственные. В свою очередь, Катю, изумленную приятным вкусом его поцелуя, не обязательно было информировать о манипуляциях со щеткой, двумя разными пастами и зубным эликсиром после обеда.

– Я тебя хочу, – ровно, тихо, будто не желая пугать, сообщил ей Андрей Валерьянович. – Но не настаиваю.

«Еще бы», – ехидно подумала Катя.

Потом отвратительная мысль о цене хлеба, ветчины, салата, борща и коньяка оттеснила ее к двери. Андрей Валерьянович не двигался и молчал. Катя потопталась у выхода и вернулась к просторной двуспальной кровати.

– Я тоже хочу, – быстро сказала она, запнулась и решительно закончила: – тебя, Андрюша.

Он встал на колени, притянул гостью, попятившуюся от неожиданности, за талию, вернее, за то место, где она бывает у фигуристых женщин, и поднял голову. Таких незамутненных, веселых и откровенных глаз Катя никогда не видела у дотрагивавшихся до нее мужчин.

Такой радостной благодарности во вновь обретшем звучность голосе тоже не слышала:

– Спасибо, любимая.

– Ты меня уже полюбил? – попыталась изобразить насмешливый тон Катя.

Но вопрос прозвучал, скорее, просительно. Она машинально смежила веки и заставила себя погладить Андрея Валерьяновича по светлым волосам. И уже с хмельной безалаберностью отметила, что они чище, мягче и гуще, чем у гитариста.

– Полюбил, – довольно серьезно ответил Андрей Валерьянович и легко встал.

Гораздо позже, ибо в постели он поспешал медленно, Андрей Валерьянович вернулся из ванной к нежившейся под одеялом Кате и, не пряча легкой нервозности, спросил:

– Как ощущения?

– Кайф, – не стала вредничать она.

– Это тебе за «Андрюшу». И за «ох, Андрюшенька», – рассмеялся он.

Катя встрепенулась:

– Снова ох! Вахтерша через час уйдет дрыхнуть, я на улице ночью останусь.

– Здесь ты останешься до утра, – вздохнул, но не с сожалением, а с чем-то другим, непонятным чувством, хозяин.

– Я тогда поваляюсь? – оробела вдруг Катя.

– Конечно. На здоровье. А я займусь ужином, раз уж назвался кашеваром.

Катя представила себе завтрашние физиономии соседок по комнате. Привычный им перепихон редко завершался ночевкой у мужчины, разве что этот мужчина надрался до неспособности вызвать такси в сказочном случае или послать на метро в обычном. Она опишет им дом Голубева.