33 марта. Приключения Васи Голубева и Юрки Бойцова

– Почему же ты об этом не подумал?

– Ведь топорик-то у тебя?

Саша вздохнул и извиняющимся, примирительным тоном сказал:

– Ну, я пойду… Ты тут не очень волнуйся. Хорошо?

Вася не ответил. Хотя будущее не обещало ему ничего приятного, он решил быть твёрдым, смелым и стойким.

В яме было холодно и пахло чем-то палёным. Вася поел мороженого хлеба с мороженой колбасой – бутерброды уже успели промёрзнуть, консервы он поленился открыть – и заел обед сыпучим, колющимся снегом.

– Рассуждая логически, – вздохнул Вася, – на Северном полюсе и то живут лучше.

Там у них и палатки, и радио, даже артисты в гости приезжают. И потом, спальные мешки. Залезешь в них – и спи при любом морозе.

Он выбрал местечко в уголке, свернулся клубочком, подложил под голову рюкзак и решил немного отдохнуть.

Метель завывала сильней, а дыра темнела и темнела. Снег через неё сыпался реже, и наконец всё стихло – метель снова затянула сугробом яму-шурф. Но Вася этого не заметил, как и не вспомнил, что не посоветовал Саше отметить яму снаружи – ведь метель могла замести лыжню.

Он не думал об этом, потому что спал.

Очень плохо ложиться спать поздно, даже готовясь к поискам мамонтового зуба.

Глава четвёртая

Тузик

Первое, что услышал Вася Голубев, был рёв. То жалобный, то злобный, то умоляющий. Трубный, необычайно громкий рёв.

Потом Вася почувствовал, что земля колышется и на лицо сыплются влажные комочки и что вокруг очень тепло, даже жарко; вспотевшее тело сковано такой удивительной слабостью и истомой, что кажется, не то что пошевелиться, а даже открыть глаза и то не хватит сил.

Оценив все эти ощущения, вспомнив, что там, наверху, над ямой началась метель, он с ужасом подумал: «Замерзаю». Ведь все замерзающие обязательно согревались перед смертью, страшно хотели спать и не могли даже открыть глаза. Об этом он читал много раз.

Но Вася не хотел замерзать. Он собрал всё своё мужество, всю силу воли и, стиснув зубы так, что один коренной зуб с дуплом даже заныл, заставил себя открыть глаза и попытался подняться.

Глаза открылись с трудом, как будто ресницы были склеены чем-то липким, тягучим. А когда он всё-таки открыл их, то прежде всего удивился. Над ним было подёрнутое дымкой высокое небо. Края ямы-шурфа осели. Она казалась теперь не такой уж глубокой. И нигде – ни в небе, ни на краях ямы, ни в самой яме – никаких признаков снега, или изморози, или хотя бы спутников вечной мерзлоты – ледяных прожилок в стенах.