Беглец (сборник)

Сашка мог сделать пакость, а свалили бы на них, Юрку и Славку. Издали они всё рассмотрели – и газовую плитку, и складные стол и стулья, и палатку, и «Волгу».

– Ну, внучек, видал, как наши курортники живут? – спросила Максимовна. – Сколько добра навезли… Вот, гляди у меня, учись добре, может, и ты на такого выучишься. Небось он денег-то гребет! И по курортам на своей машине ездит, и баба у ево не работает…

2

Юрке было все равно, работает Юлия Ивановна или нет. Какое ему дело? Вещи? Так что ж вещи? Хорошо бы иметь такую палатку, например, и жить в ней все лето на бугре или у самого моря.

Она такая яркая и веселая, что даже в пасмурную погоду в ней кажется, что на дворе солнце. А вот плитка уже ни к чему. Конечно, она лучше, чем вонючий керогаз, так это пока баллончики полные, а газ кончится, ехать в Москву заряжать? Ее и не продать никому, так и будет валяться. Деньги это да, деньги бы хорошо иметь. Можно было бы каждое воскресенье ездить в город смотреть кино и есть мороженое. Деньги у Юрки бывают только тогда, когда мамка посылает в магазин в Ломовку или Гроховку и он мотает туда на велосипеде. Мамка знает все цены, и сдачу приходится отдавать до копейки – дома каждая на счету. Нет, ни деньги, ни такие вещи Юрке не светят, нечего о них думать и зря расстраиваться. Юрка и не расстраивался. Он не завистливый – есть, так есть, нет, так нету, и фиг с ним…

Думал он о другом. Мамка часто говорила, что это не жизнь, а несчастье; бывают же счастливые люди, а она вот несчастная; ругаясь с папкой, кричала, чтобы он подумал о несчастных детях… Юрка раздумывал, почему они несчастные, не мог понять и только пожимал плечами.

Конечно, случались неприятности в школе, попадало от мамки или папки. Ну так что? Тоже несчастье, подумаешь… Нет, Юрка вовсе не чувствовал себя несчастным. Досаждало ему только одно: он начал стесняться. Раньше этого как-то не было или он не замечал, а теперь стал замечать и стеснялся все больше. Когда он был один или с ребятами, он камешком мог попасть в кирпич за двадцать шагов, прыгал с крыши и никогда не ушибался, ничего не ронял, все делал ловко и быстро, а при других становился неловким и неуклюжим: спотыкался и все ронял, ходил, как спутанная лошадь, руки и ноги делались большими, нескладными, их некуда было девать, он старался держаться свободнее, развязнее, от этого получалось еще хуже, и его начинали ругать, а он улыбался.