Бифуркатор

Опарыш молчит, но и не прикасается.

– Что ты там хотел мне рассказать.

– Ты же мой брат, – тут же отвечает Андрюшка. – Ты должен мне верить.

– Да, только если не будешь рассказывать о том, что на заднем дворе у тебя закопаны настоящие изумруды.

– Но они… – Опарыш сбивается. – Хотя, может, это и правда просто стекляшки.

– Это и правда просто стекляшки, усмехаюсь я в темноте. Глаза привыкают к темноте, и я вижу сереющий потолок. Я подложил руку под голову, а в ладони зажат телефон, а там Вероника. Уууух, приспичило ж моему опарышу откровенничать.

– Ты, наверное, думаешь, почему я так странно себя веду сегодня, есть такое?

– Да нет, ты самый нормальный. Хотя, постой, ты махал своей пипеткой на глазах у соседей, потом, ты велел раздолбать тебе башку, я так жалею, что не сделал это ещё в сарае, ты весь день болтаешь о вселенной и не стал смотреть с мамой сериал. Вот если не считать эти мелкие приблуды, ты сегодня вёл себя совершенно нормально.

Опарыш молчит, и кошусь на него. Он лежит на боку, смотря прямо на меня, и вдруг его психически нездоровая гримаса наконец исчезает, и он улыбается и заводит глаза.

Я едва сдерживаю улыбку, но опарыш всё читает в моих глазах, поэтому я вновь перевожу взгляд в потолок.

– Послушай, – говорю. – Если ты завтра проснёшься, выкинешь из головы весь этот бред про Вселенские замуты, и станешь прежним, то…

– Да погоди ты! – Опарыш поднимается на локтях, и я отчётливо вижу его напряжённое лицо. Лёгкий синий свет ночи едва касается фаса Андрюшки.

 – Завтра ничего не будет. Понимаешь… история дальше не написана. Она дописана только до двадцать третьего июля!

Я хмурюсь. Опять психическая нестабильность.

– До сегодняшнего дня ты изъяснялся, как мой брат, а кто сейчас говорит со мной? – спрашиваю я.

– Я говорю, – отвечает опарыш. – Понимаешь, двадцать четвёртого июля нет! – последнее слово он произносит шипя, будто оно обжигает его губы. – Весь мир застрял в двадцать третьем.

– Что за чушь?

– Я считал. Сегодня была знаменательная дата.

Мы проснулись в двадцать третьем июля двадцать третий раз. И сегодня я впервые рассказал об этом. Тебе. Знаешь, я сам не сразу заметил это. Где-то на третий или четвёртый день только. Но вы ничего не замечаете. Вы просыпаетесь и делаете всё то же самое, что все делают двадцать третьего июля. Мы все проживаем этот день по кругу уже двадцать три дня. Ни ты, ни мама, ни папа это не замечают.

Я вдруг чуть улыбаюсь и вспоминаю.

– Погоди, – говорю.