Богатырская история (сборник)

 – Чтоб их на свете не было, если сам жить хочешь! Ёлки-моталки, вот история!

Машка на эти его жалобы никак не реагировала. Коза всё-таки – не лошадь, говорить не умеет.

– А за все мои страдания благодарности мне – шиш! – продолжал сетовать Федька. – Кощак говорит, расчёт после победы, все коровы твои будут! А на шиша мне они тогда сдались, коровы эти, если, может, от города к этому времени одни головешки останутся! Чего я тогда с ними делать буду?

Машка, как вы уже поняли, по-прежнему не отвечала, и разошедшийся Фролка продолжал свои разглагольствования.

– Вот, перстень мне хан дал. Тут вона его печать. А только перстень – не корова. От него молока не дождёшься. Да ещё, неровён час, кто-нибудь его приметит. Увидят печать, возьмут и спросят, откуда взял! Враз догадаются, что предатель! А ведь и выбросить, тоже не выбросишь. Во-первых, жалко – вещь дорогая, а, во-вторых, если бой случится, меня кощаковские могут не признать, порешить меня могут! Так что нельзя мне, получается, без перстня этого.

Ох, жисть, ёлки-моталки!

* * *

Так, причитая, Фролка дошёл до развилки. Отсюда было рукой подать до домов, в которых жили Федька и Алёна. Прямо у дороги стоял большой развесистый дуб.

Фролка задумал хитрую штуку. Если незаметно как следует подрубить дуб, да привязать к одной из веток верёвку, да к тому же верёвку эту пропустить через другие деревья и спрятать с глаз, и самому тоже схорониться, то и получится преотличнейшая западня!

Федька с Алёной по дороге пойдут (а пойдут они непременно, где ж ещё им идти-то!), и, когда к дубу приблизятся, он, Фролка, за верёвку и дёрнет изо всей силы.

Дуб, понятное дело, повалится, и Алёну с Федькой придавит. Где они? А нетути, под дерево попали. А кто виноват? А никто не виноват – не ходи, где не надо!

О том, что будет заметно, что кто-то специально подрубил дерево, Фролка и вовсе не думал.

Главное для него было покончить с Алёной и Федькой. А дальше кривая вывезет!

* * *

Фролка пустил Машку пастись, достал топор и приступил к делу.

Дерево было крепкое, поддавалось нелегко, вскоре на руках появились мозоли, но Федька продолжал рубить. Выхода у него не было.

– Так им и надо! – уговаривал он при этом сам себя. – Федька этот больно гордый! Жмотом меня однажды обозвал. А какой я жмот, я просто бережливый.