Герой из героев. Попытка не пытка

Хороший колдун стихии огня может расплавить землю на огромном поле до состояния стекла, но основанное на крошечной составляющей этой же стихии простенькое лечение кровеносной системы окажется ему недоступно. И всё из-за отсутствия способности дотягиваться до высшей по частоте энергии. По сути, мы – светлые или тёмные маги, трансформировали силу стихий под нечто удобное для себя и под действия, что хотели совершить. И чем профессиональнее и дольше использовалось что-то одно, тем тяжелее и недоступнее становилось другое.

Так что абсолютно невозможным делом стало бы привлечь свет для того, кто правил потоком смерти так, словно играл с незатейливой игрушкой, и имел под своей кожей руны Тьмы. Но… но всё же нападение Квалификатора способствовало этому. Непроизвольно начав черпать стихию земли из жилы, я, чтобы не нарушать запрет Хозяев использовать тьму, сделал единственное, что ещё было возможно для исправления ситуации. Вспомнил о Ванессе и обратился к свету. Пожухлый вьюнок тут же расправил листья. Даже не выпустил бутоны и не расцвёл, но это всё равно означало, что я мог использовать магию…

Совершенно чужую магию. Такой мне следовало учиться даже не с нуля, а с ещё более низкой точки. Действовать так, как я не привык!

Из-за содеянного в голове возник туман. Меня замутило, как при сильном отравлении. Сознание ускользало. Но Квалификатор не заметил ничего. Он не обратил внимания ни на мои свершения, ни на муки. Он ничего не почувствовал, так как был сосредоточен на другом – старался удержать раскричавшуюся и извивающуюся Элдри.

Я глупо улыбнулся девочке и позорно грохнулся в обморок.

***

Благодаря вылитой мне на лицо воде из ковша, пришёл в себя я довольно скоро. Как раз, чтобы в щель между листьями густого вьюнка увидеть, как устремляется за частокол лошадь. Подковы её блеснули в солнечном свете. Этот отсвет ударил мне по глазам, но я всё равно хорошо рассмотрел, что поперёк лошади лежит обездвиженное магией тело. Тело моей девочки.

Несмотря на общий паралич, Элдри всё ещё мычала, старалась так звать на помощь.

– Вы уж простите, сударь, – прекращая похлопывать меня по щекам, сочувственно произнёс староста. – Я в эти разбойничьи дела законом вмешиваться не смею, но чтоб подохнуть этому чёрному супостату, как самой паршивой псине! Сгнить бы ему заживо твари окаянной!

– Как-то так и сдохнет, – заверил я мужичка и, пошатываясь, поднялся на ноги. Голова всё ещё ужасно кружилась.