Бриллиантовое ожерелье

Наклеив бороду, становился моряком, потерпевшим кораблекрушение, а толчёная глина и бриолин преображали его в бедуина.

Мне так понравилось гримироваться, надевать все эти искусственные драгоценности и парики, что я даже запела. В тот момент мне казалось, я исполняю какую-то роль, и потому пела во весь голос, словно на сцене в опере «Риголетто» или «Травиата».

Шерлок и Люпен подыгрывали мне – Люпен распростёрся на земле, а Шерлок приставил к его груди деревянный меч. Но когда я запела, они вдруг перестали играть свои роли.

Я заметила это, но всё же допела до конца и когда умолкла, на берегу воцарилась тишина, которую нарушал лишь тихий шорох прибоя.

– Давай ещё, – тихо попросил Шерлок.

– Что ещё? – удивилась я.

– Ну, он же прав – спой ещё! – поддержал его Люпен.

Мне стало неловко, я покраснела, сняла парик и пробормотала:

– Ребята, я не…

– Спой, спой ещё! – повторил Шерлок, опираясь на деревянную саблю. Он впился в меня глазами и словно приказывал.

– Я… я даже не знаю, что спеть… Не знаю…

– У тебя очень красивый голос, – сказал Люпен.

Шерлок не сводил с меня глаз.

– Ребята, перестаньте! Мне неловко!

Шерлок понял это. Понял, что не шучу и мне действительно неловко оттого, как пристально они смотрят на меня. Он кивнул, махнул рукой и этим жестом разрушил странную, возникшую было атмосферу.

Я помогла Люпену подняться, и мы опять принялись разыгрывать разные сценки, но всё это было уже не то.

* * *

Потом мы поели хлеба с селёдками.

Люпен почистил их каким-то удивительным, необычайно острым ножичком, который сделал, как он сказал, друг его отца. Люпен никогда не расставался с этой чудной вещицей. А друг его отца спустя несколько лет создал знаменитую фирму «Ножи Опинель», которая процветает и поныне.

Так в играх мы провели весь день и на закате отправились в обратный путь – домой.

Идти решили берегом, сняв обувь. Недовольные нашим присутствием чайки подпрыгивали впереди нас, а прибой ровно и мягко накатывался на песок.

– Ты училась пению? – вдруг спросил меня Люпен.

– Да… Пробовали меня учить, – призналась я, глядя в море. – Я с раннего детства очень хорошо пела, но никому не говорила об этом. Мне почему-то не хотелось делить эту радость с другими. Не думаю, что мне нужны всякие глупые учителя пения, – добавила я.

И это действительно было так. Я ненавидела уроки, к которым принуждала мама.