В лесу, на море, в небесах. Подлинная история избушки на курьих ножках

– А ну, вставай, – кудахчет повелительно избушка, – скидавай одежду, иди на кухонную половину, парить тебя буду!

В кухне уже на полу чистое полотно постелено, на лавке ушаты с водой стоят, такой горячей, что едва вытерпеть можно, а от котлов, что на плите стоят, пар клубами поднимается.

Совсем не может шевелиться яга, еле с полатей сползла, кой-как скинула фуфайку, юбку да рубашку и, опираясь на метлу, дотащилась до ушатов. А избушка снова потеет-старается, теперь янтарной лечебной смолой и по всей кухне стоит хвойный крепкий дух.

Веник банный с крючка сорвался, на котором прежде тих-мирно висел, и принялся ягу хвостать. А печка старается, поддает пару, а смола духмянится, и еще в углу в крынке горячее молоко с медом да шалфеем само собой деревянной ложкой замешивается.

Выпарилась яга, полную крынку молока выпила, оделась в чистую рубаху и обратно на полати забралась. И заснула сном богатырским. Полтора суток спала яга, а после проснулась бойкая и здоровая.

Правда, кататься по льду на избушке не перестала.

Завела только моду и зимой и летом ходить повсюду в наглухо застегнутой кацавейке на заячьем меху. На всякий случай.

На паркете

Иной раз к бабе-яге заглядывали неожиданные гости. Вот как-то по осени заглянул Кощей Бессмертный (и что он делал в нашей глухомани, ума не приложу) и принялся соловьем разливаться о превосходстве французских мадам над русскими бабами.

– О чем, – говорит, – здесь, в России, можно с бабой поговорить? Ну, разве что о щах. А в чудном городе Париже в раздушенном будуаре сидят прелестные маркизы и графини, и с ними, хочешь, – о Корнеле, хочешь, – о нежной страсти, хочешь, – о новейших открытиях в астрономии спокойно беседу вести можно.

Такие они разумницы!

Баба-яга покряхтывает, но сдерживается – политес соблюдает.

– Да к тому же они и прелестницы, каких нигде больше не сыскать! Ножка маленькая-маленькая, узенькая, в шелковую туфельку облаченная, стройненькая! Совсем не как у наших бабищ торчит толстая голяшка над лаптем, а то и без лаптя широченная грязная ножища из-под сарафана выглядывает.

Баба-яга косится на свои ноги, в аккуратные чуньки обутые, и зачем-то начинает одергивать юбку.

– А какие искусницы в амурных делах! Ты только представь себе, придумали специальный язык вееров, чтобы с кавалерами общаться. И умеют же изобретательно мушку на лице приклеить, какая – на щечку, какая – над верхней губой, какая – в ложбинку на груди, так что без слов все понятно.