Всё о Кыше, Двухпортфелях и весёлых каникулах

– Как зовут-то мохнатого? – угрюмо спросила наша лифтёрша.

– Пока что инкогнито, – сказал папа, подумав.

– Не выговоришь! – удивилась тётя Кланя.

– Что за имя Инкогнито? – спросил я папу в лифте.

– Инкогнито – это не имя. Это означает, что щенок пожелал временно остаться неизвестным.

Поднялись мы благополучно и встали перед нашей дверью.

Мы слышали, как мама скоблит ножом сковородку и что-то весело напевает. Один шаг отделял нас от обеда, а из щели около замка прямо нам в носы ударял запах котлет с луком и дух горячих макарон, которые мама только что переложила из кастрюли в миску с дырочками.

– У-ух, какой обед! – взвыл папа и, набравшись смелости, шепнул мне: – Поднимись на площадку. Я иду первым. Беру огонь на себя.

Я поднялся повыше. Папа как ни в чём не бывало замурлыкал песенку, воткнул ключ в замок и быстро вошёл в квартиру.

Я ждал ни жив ни мёртв, взяв щенка на руки, и заранее решил пообещать маме всё, что угодно, лишь бы не отдавать щенка обратно.

И научиться быстро читать, и не ломать приёмник, и не забывать здороваться с соседями по подъезду, и не пить после обеда холодную воду, и вытирать насухо руки, чтобы не было цыпок, и глотать зимой рыбий жир, и не повторять нехороших слов.

Всё, что мама захочет, я могу пообещать и выполню своё обещание.

Не знаю, сколько я ждал с задремавшим щенком на руках. Вдруг щёлкнул замок, папа вышел на площадку и поманил меня рукой. Сразу было видно, что он брал огонь на себя: он стоял в одних трусиках и в майке и был очень растрёпан, как будто мама намылила ему голову.

Я спустился с лестницы. Папа пропустил меня вперёд, и тут навстречу мне из комнаты вышла рассерженная мама с одёжной щёткой в руках и с запылёнными папиными брюками на плече.

– Вот, – сказал я, сглотнув слюну, и приготовился разреветься.

– Прапрапрадед у него фон Тюбинсгаузен Второй, а бабка – баронесса фон Глейшвильбук, – осторожно заметил папа.

Мама, всё ещё ничего не говоря, вручила ему брюки и щётку. Потом взяла у меня щенка и подержала его на вытянутых руках перед собой, как меня маленького на фотокарточке.

А щенок – смешной, лохматый, беспомощный – дрыгал задними лапами и сквозь космы, свисавшие со лба, смотрел на маму.

– Бедный пёс! Худоба. Рёбер только из-за шерсти не видно, – наконец сказала мама, и, прислонившись к стене, я вздохнул с облегчением.