Генеральная репетиция

Перекатываясь во рту, они, как камешки, постукивали о зубы. Но постепенно ириски согревались во рту, становились тягучими, вязкими и прилипали к зубам, стоило укусить их. Тётеньки, которые варили и заворачивали на автоматах уже остывшие конфеты, объяснили, что если дать им полежать месяца два, они станут мягкими, как сливочная помадка, и только в самой серединке останется плотный стержень…

Урок, отведённый для экскурсии, закончился быстро. Перед выходом из кондитерского цеха учительница строго сказала:

– Октябрята – честные и примерные ребята!

А на проходной толстая тётя с кобурой на животе говорила добрым голосом:

– Ой, да ладно, это же дети, ничего страшного – по конфетке-то!

– Нет, – ответила учительница, – а ну-ка, все выворачивают карманы!

Я помню, какой безжалостной конфискации подверглись все конфеты и пряники, взятые «на пробу»! Делая каждому строгое внушение, Зинаида Васильевна похвалила только меня:

– Видите, какой Вова честный? Ничего не украл!

Обратно в школу я еле шёл, переваливаясь с боку на бок, как утёнок.

Но никто не обратил на это внимания. В классе на перемене я приподнял резинку, стягивавшую низ широких шаровар с начёсом – и с лёгким стуком на пол посыпались ириски! Ребята горстями собирали с пола «Золотой ключик». К щедрому угощению никто не остался равнодушен!.. И вдруг за нашими спинами раздался строгий и возмущённый голос Зинаиды Васильевны:

– Эт-то что ещё такое?! Откуда?

Ребята бросились врассыпную, оставив меня посреди класса с немалым ворохом злополучных ирисок у ног.

Я почувствовал, как по спине пополз предательский холодок страха перед неминуемым наказанием, меру которого я даже представить себе не мог. Лицо между тем заливала яркая краска стыда.

– Вова! – в голосе классной руководительницы звучали и металл, и укоризна. – И это тебя я ставила в пример?! Та-а-ак, немедленно собирай ириски, и мы вместе пойдём на хлебозавод возвращать то, что ты украл!

Помню, как я заревел в голос от стыда и страха за содеянное преступление, но не подчиниться учительнице, конечно, не мог…

Еле передвигая ноги, плёлся я на хлебозавод.

Зинаида Васильевна молча шла следом, она меня больше не ругала – хотела, чтобы я сам прочувствовал глубину своей провинности. А хуже всего было то, что мама преподавала математику в нашей школе, и, конечно, ей будет рассказано обо всём!

Толстая тётенька на проходной хлебозавода очень удивилась, увидев нас, но пропустила к начальнику цеха.