Глава Шарлотты

– Боже, храни Америку! – говорил он в воздух, кивая в моем направлении.

Это всегда меня поражало. Как он все слышал? Откуда знал, в каком направлении кивать?

Мама объяснила, что у слепых людей развиваются все остальные каналы восприятия, чтобы компенсировать утерянный. Из-за того что он был слеп, у него развился суперслух.

Тут мне, конечно, стало интересно, а обладал ли он другими суперспособностями? Например, когда зимой было ужасно холодно, владел ли он магической способностью сохранять пальцы в тепле, чтобы нажимать клавиши? И как он сам согревался? В особо морозные дни, когда я начинала стучать зубами от холода на ледяном ветру, не пройдя и пары кварталов, как у него получалось играть на аккордеоне? Иногда я замечала ледяные ручейки на его усах и бороде, иногда он наклонялся проверить, укрыта ли собака одеялом.

Значит, он чувствовал холод, но как он мог продолжать играть? Если это не суперспособность, то я не знаю, что это!

Зимой я всегда просила у мамы два доллара вместо одного, чтобы бросить ему в футляр.

Шурх. Шурх.

– Боже, храни Америку!

Он играл все время одни и те же восемь или десять песен. Только на Рождество добавлялись «Рудольф, Красный нос» и «Слушайте, ангелы-вестники поют!». А все остальное время это были одни и те же песни. Мама знала названия некоторых – «Делайла», «Тема Лары», «Вот это были деньки!». Я нашла и скачала песни с такими названиями, и правда, это оказались они. Но почему именно они? Это были единственные песни, которые он выучил, или единственные песни, которые он помнил? Или он знал еще кучу других песен, но играл только эти?

От всех этих вопросов мое любопытство только разгоралось! Когда он научился играть на аккордеоне? Маленьким мальчиком? Мог ли он видеть тогда? Если он был слепым, как он мог читать по нотам? Где он вырос? Где он жил, когда не сидел на углу Мэйн-стрит и Мур-авеню? Иногда я видела, как он бредет по улице со своей собакой – правой рукой он держал ее за поводок, а в левой нес футляр с аккордеоном.

Они плелись так медленно! Не похоже было, что они могут далеко уйти. Так куда же они шли?

Я бы задала ему много вопросов, если бы не боялась. Но я так ни разу и не спросила его ни о чем. Я только бросала ему долларовые купюры.

Шурх.

– Боже, храни Америку!

Всегда одно и то же.

Когда я подросла и перестала его бояться, вопросы, которыми я задавалась раньше, больше не казались такими уж важными.