Две кругосветки

Видимо рассчитывая на небольшую цену, они вывели его вперёд и стали что-то спрашивать у торговца.

Ни Адамс, ни Беллинсгаузен не знали португальского, но что идёт предварительный торг, догадаться было несложно.

В отличие от остальных невольников, стоявших перед покупателями в чём мать родила, мальчишка был одет: на нём были грязные штаны до колена и рубаха.

Гардемарин удивлённо отметил, что черты лица этого мальчика странным образом не соответствовали чертам его собратьев по несчастью.

А Роману говорили, что здесь, в Бразилии, торгуют только чернокожими африканцами. Впрочем, паренёк был чёрен как трубочист. Да и другие несчастные были грязны и сплошь покрыты коростой. Эти измождённые, лишённые свободы, оторванные от родной земли и близких люди вызвали в душе Романа сочувствие. Обычай продавать людей как скотину, к которому местные португальцы относились равнодушно, казался ему просто омерзительным.

Роман вспомнил позавчерашнего «купца» и подумал, что, должно быть, здесь продают тех самых рабов, что с плачем и стонами высовывались давеча из его грот-люка.

* * *

Надсмотрщик тем временем прикрикнул на маленького невольника. Мальчик взглянул на португальца исподлобья. Он что-то мрачно пробормотал в ответ, тут же получив удар тростью за дерзость. Глаза его заблестели. Он заморгал, отчаянно пытаясь удержать слёзы, но слёзы всё равно потекли, оставляя светлые полоски на тёмных щеках.

Гардемарин, покраснев, смущённо взглянул на своего капитана.

Тот нахмурился, кусая ус. Всё это было неприятно, бесчеловечно, мерзко.

Судя по всему, надзиратель требовал песню.

– «Ой, мороз, моро-о-оз, не-е-е морозь меня…» – завёл наконец негритёнок высоким голоском песню, но тут же сбился – плясать под неё было неудобно.

Брови Беллинсгаузена поползли вверх. Моряки в полном недоумении переглянулись.

Получив ещё один удар тростью, мальчишка, всхлипнув, cо свистом втянул в себя воздух и зачастил с каким-то диким, отчаянным азартом:

– «Калинка-малинка, малинка моя.

В саду ягода калинка-малинка моя!» – Он дёрнул плечом и, качаясь от слабости, даже сделал пару коленцев. – Фу, как же там… – пробормотал он, сбившись.

Адамс, став просто пунцовым от волнения, зашевелил губами, будто хотел подсказать, но не решался.

Мальчишка и сам вспомнил и теперь выводил нараспев, без какого-либо акцента.