Нити магии

Может, по закону мне и положено ходить в школу, но какой смысл набивать голову знаниями, если в желудке пусто? Перед глазами возникает образ матери: как дрожали ее худые плечи сегодня утром, пока она почти целый час вытирала одну и ту же тарелку, – и я тут же выпрямляюсь во весь рост, приказывая своему голосу не дрожать.

Дверь распахивается, и на пороге появляется человек в старых, треснувших очках и мятом фартуке, испачканном сажей. Он взирает на меня сверху вниз с выжидательно-раздраженным выражением лица:

– Да?

Переступая с ноги на ногу и чувствуя, как жмут башмаки, я объясняю:

– Я хотел бы поговорить о работе.

Мой голос лишь слегка подрагивает. Я сглатываю. Поток горячего воздуха, который струится наружу, навстречу резкому холоду, говорит о том, что здесь тепло. Ходит много историй о людях, которые погибали или страшно калечились на фабрике. Но неожиданно мне хочется – сильнее всего на свете – оказаться внутри, подальше от пронизывающего холода, возле станков, которые гудят так громко, что почти заглушают мои мысли.

– Входи, – приглашает человек.

Он ведет меня по узкому коридору к двери с надписью «Управляющий» и стучится в нее. Я снимаю шапку, и неожиданно у меня начинает течь из носа. Станки теперь гудят ближе и громче.

– Мальчик хочет поговорить с вами, – произносит испачканный сажей рабочий и подталкивает меня ближе к заваленному образцами ткани столу, за которым сидит мужчина и курит сигару, изучая какие-то бумаги. В кабинете темно, так как окно только одно, и довольно маленькое, а на стене за спиной управляющего висит датский флаг.

– Я хотел бы узнать, – откашливаюсь я, – нельзя ли получить у вас работу на раскройном станке.

– Нет, – отвечает управляющий, даже не поднимая головы. – Мне больше не требуются работники твоего возраста. Сколько тебе, четырнадцать?

Двенадцать.

– Пожалуйста, – мой голос срывается, а взгляд устремляется к макушке управляющего, волосы на которой редеют, словно нитки в истрепанной ткани.

– Разве ты, парень, не из Вестергардов? – спрашивает он, подняв наконец голову, и макает ручку в чернильницу.

Я прикусываю губу. С самого начала войны наши шахты понемногу приходят в упадок. Потому что сейчас никому не нужен известняк для строительства или мел для побелки. Всем нужен металл для ружей и пушек.

– Отец погиб вчера, – выдавливаю я. – На войне.

Теперь, когда эти слова произнесены вслух, они стали правдой.