Нити магии

Быть может, несмотря на то что я годами обращалась со своей магией невероятно осторожно, слабые отголоски Фирна уже прорастают во мне прямо сейчас кристаллическими полосками инея… Вдруг перед моим взором отчетливо предстает образ Ингрид, и все остальное исчезает. Я помню, как выглядели ее ступни – жесткие и синеватые, – когда Фирн захватил ее тело и кремировщик пришел, чтобы забрать труп.

«Думай о радостных днях Ингрид», – приказываю себе. Я воображаю ее в утро Масленицы, когда она притворялась, будто хлещет отца церемониальной ветвью, которую мы сделали из березовых веточек, перьев и пустых яичных скорлупок.

Отец взревел, когда я стукнула его этой ветвью по голове, чтобы поднять с постели. После этого он поставил ее в вазу на кухонном столе, словно это был прекрасный букет, а не пучок бурых корявых веточек. В тот вечер меня назначили Королевой кошек. Я макала ветвь в деревянный бочонок и дождем разбрызгивала сахарный сироп. Но приготовила его для меня Ингрид. Она заранее проделала всю тяжелую работу, так что мне оставалось только махнуть пучком веток и получить вознаграждение.

До меня неожиданно доходит, что сейчас я старше, чем была она в момент своей смерти.

Я работаю весь день, пока не заходит солнце; платье Евы усеивают бисерные узоры, похожие на изящные завитки дыма. Невозможно представить, какой вред могло причинить мне такое количество магии. Но отражение в зеркале показывает, что щеки у меня раскраснелись, а лицо выражает радость. Я чувствую себя живой.

Кожу покалывает изнутри и снаружи. Жизнь – это лезвие, которое тускнеет и тупится, если с чрезмерной беспечностью или чрезмерной осторожностью относиться к тому, что несет тебе каждый день. Но сегодня я не проявляла ни того ни другого, и моя реальность наполнена живым пульсом, и каждый сделанный мною вдох ощущается с особой остротой.

Я удостоверяюсь, что заперла за собой дверь рабочей комнаты: не хочу давать Броку шансов испортить платья, прежде чем благополучно передам их Хелене и Еве.

Когда вхожу в свою комнату, вижу на подушке сложенную записку.

– Это от дочери Хелены… тебе, – произносит Лильян. Она смотрит на меня, приподняв брови, и разглаживает складки на своем форменном платье, прежде чем отложить его прочь. Ее незаданный вопрос повисает в воздухе между нами.

– Вот как? – переспрашиваю я и поворачиваюсь к ней спиной, прежде чем развернуть бумагу. К чести Лильян, по письму не похоже, чтобы кто-то совал в него нос.