Как Петербург научился себя изучать

Однако он предполагает, что временами «дети» могут, будучи слишком увлечены погоней за новизной, случайно разрушить старые храмы искусства. Врангель, похоже, видел, что попытки его коллег пересмотреть роль Николая I в русской культуре чреваты подобной опасностью. См. Искусство и государь Николай Павлович // Старые годы. 1913. Июль–сентябрь. С. 54.].

Представление о том, что перемены естественны, что красота не является абсолютной, явно подрывает основы любых попыток городского планирования и мер по «исправлению ошибок», которые строятся исключительно на симпатиях и антипатиях нынешних экспертов.

Если наша оценка искусства недавнего прошлого может измениться к лучшему, то группы по сохранению памятников старины должны попытаться сохранить лучшие образцы каждого стиля и периода; они должны предвидеть пристрастия своих детей. Величайшее изменение в идеологии защитников наследия прошлого, которое можно обнаружить на страницах «Старых годов», – это отход от абсолютных оценок достоинств периодов и стилей в сторону более широкого понимания Старого Петербурга. Хотя некоторые писатели, такие как Курбатов и Лукомский, продолжали какое-то время придерживаться старых стандартов, настаивая на абсолютном превосходстве стиля ампир и выступая против эклектики, многие другие быстро приняли новый, более мягкий подход, предложенный Бенуа и Лансере в совместной статье 1913 года. Они стремились сохранить в неприкосновенности так любимые ими великие имперские ансамбли и боролись против строительства объектов, которые могли бы их заслонить, но за пределами центральных районов города спокойно терпели значительную долю эклектики[68 - В своей книге о Санкт-Петербурге Катерина Кларк предполагает, что Бенуа и его коллеги – защитники наследия старины имели «явно утопическую жилку», что у них было четкое представление о том, как, по их мнению, должен выглядеть Санкт-Петербург, и они стремились придать городу «статичный, монументальный вид» посредством процесса «пространственной очистки». Кларк предполагает, что движение за сохранение памятников касалось «власти и контроля», формы «государственного усиления и централизации», и, следовательно, в некоторых отношениях могло быть приравнено к более поздней соцреалистической традиции и ценностям сталинизма. Я считаю, что этот аргумент не учитывает эволюцию мышления защитников наследия прошлого во втором десятилетии XX века. См. [Clark 1995: 60, 63, 64, 73].].