Царская сабля

Помогая себе и святому отцу, Басарга прихватил свободной рукой глиняное донышко и стал жадно пить густой, вкусный и сытный напиток. Когда в живот больше уже не лезло, утер губы:

– Благодарствую, отче… Не скажешь, почему так тихо ныне?

Монах кивнул.

– Так чего там происходит? Взяли Казань-то али о замирении сговорились?

Монах кивнул снова.

– Ты чего, – не понял Басарга, – молчальник?[11 - Молчальник – монах, давший обет молчания.]

Святой отец кивнул в третий раз.

– А-а, тогда понятно… Так взяли город-то?

Четвертый кивок успокоил боярского сына.

Басарга устало зевнул, спросил:

– Скажи, почто меня сюда принесли, а не в отчую палатку? У меня отец опытен, раны закрывает и заговаривает хорошо, все соседи и знакомые к нему за лечением завсегда ходят.

Монах укоризненно покачал головой и перекрестил раненого. Басарга зевнул еще сильнее, и дремота снова закрыла его глаза. Видимо, в свой сытный кисель святые отцы добавляли еще и сонное зелье.

Однако сильная боль мешала боярскому сыну окончательно провалиться в беспамятство – он то засыпал, то возвращался к реальности, после чего снова засыпал.

В одно из таких пробуждений Басарга ощутил, что на лице его лежит какая-то ткань, услышал мерную молитву – и рана наконец-то перестала его донимать…

К новому пробуждению боль в ноге сменилась нестерпимым зудом. Это было тоже неприятно, но, по крайней мере, позволяло не просто подняться, но и уверенно ступать на конечность. Подхватив оружие и торопливо выбравшись из палатки, ратник сбегал до нужника, после чего ощутил себя почти совершенно здоровым и даже счастливым.

Над Казанью сияло яркое солнце, окончательно высушившее окрестные земли, и от ног стрельцов, с мешками идущих от города к себе в лагерь, даже поднималась легкая серая пыль. Большая часть крепостных стен уцелела, хотя местами и тлела, но теперь с них никто не пускал стрелы и не палил из пушек. На склоне вала грелось множество бедно одетых людей: светлые длинные рубахи, темные шаровары. Их были сотни, если не тысячи.

Уцелев в ужасах войны и штурма, они наслаждались миром и покоем. Из самого города к небу поднимались дымы – но их было не так уж и много. Как при не очень большом деревенском пожаре.

Совсем близкий царский шатер был тих и безлюден, – видать, государь со свитой тоже въехал в поверженную твердыню. Тихой оставалась и увенчанная черным крестом палатка.

Осенив себя знамением, Басарга отвесил распятию низкий поклон, вошел обратно под навес, высматривая свои сапоги.