Моя обитель

Городские патрули не жаловали подобное, и Эвелин знала, что завтра за это получит выговор от комиссара. Рыжеволосую наездницу и мчащуюся следом такую же яркую собаку уже знали все местные солдаты, охраняющие ночной покой Кравина, поэтому соврать и сказать, что это была не она, не получится.

Нужный ей дом находился за пределами города, на опушке леса. Одинокое строение всем видом говорило, что живущий здесь человек общества не ищет. А острые колья забора добавляли, что и не одобряет внезапного вторжения.

Эвелин резко затормозила, спрыгнула, в спешке накинула поводья на один из кольев и затянула узлом.

– Охраняй! – приказала воительница подбежавшей Лесли и указала на Ласточку, а сама помчалась за дом, куда звали её виднеющиеся голубоватые отблески магии.

Во мраке ночи светловолосая магнесса стояла и на вытянутых руках удерживала в воздухе призванную водную сферу, которая слабо поблескивала, освящая пространство.

Исходящие от сферы голубоватые волны были подобны дыму и придавали девушке ещё более чарующий образ. Эвелин хотела позвать магнессу, но вместе с тем и не могла отвести взгляд: девушка и её магия были прекрасны и казались чем-то неземным, хотя, возможно, так и было.

Не отрывая взгляда от сияющего шара, девушка заговорила. Её нежный, мелодичный голос был таким же чарующим, как и творимая здесь магия:

«Как резкий свет в ночи,

Так правда бьет порой,

Ведь страшно потерять,

Но горько сохранить.

И выбор предстоит

Тебе совсем непрост:

Иль тьма, что ложь несет

Иль свет, что дарит боль».

Магнесса опустила руки, а затем щелкнула пальцами. Шар с тихим хлопком взорвался, осыпаясь миллионами мельчайших брызг на землю. Девушка подняла на воительницу свои прекрасные карие глаза и добавила:

– Прости, дорогая, я сделала выбор за тебя, – а затем прошептала: – Уж лучше море слез, чем океаны лжи.

 – Распахнула объятия, ласково проговорила: – Иди сюда.

Эвелин всего пару мгновений стояла и смотрела на неё, а потом сорвалась с места, подбежала и с ходу заключила её в объятия. Слезы текли по щекам, всхлипы вырывались из груди, превращаясь в рыдания, которые остановить уже не могла, да и не хотела.