Дикое поле

 – Сказал: здесь оставайся! Воля моя теперь тебе защитой. Фехула тебя оденет и место отведет хорошее, я ей сам скажу.

Татарин подумал о том, что раньше ему приходилось оправдываться только перед старшей женой, и уже начал сожалеть о том, что взял полонянку в гарем. Продать ее надо. И золота в казну прибудет, и лишние волнения долой.

– Я умру без вас, господин. Я руки на себя наложу. Не хочу больше одна оставаться, не стану!

«Врет наверняка», – промелькнуло в голове Алги-мурзы, и он решительно отмахнулся:

– Здесь оставайся.

Коли смогу, нукера за тобой пришлю, позову. А пока оставайся, я так приказываю!

Он набросил на плечи халат и вышел из шатра, с силой отшвырнув в сторону полог.

Нукеры взятого в сопровождение десятка уже дожидались своего господина на месте вчерашнего пиршества. Русский тоже ждал, поставив локти на холку своей кобылы, перед седлом. Однако, видимо, с силой не опирался, поскольку стояла лошадь спокойно.

– Припасы взяли? – излишне громко поинтересовался мурза.

– Навьючены уже, господин, – отозвался нукер Гумер, сорокалетний воин, имеющий немалый опыт и в набегах, и в мирных переходах.

– Тогда отправляемся. – Он торопливо взметнулся в седло. – Поедим, когда Ор-Копу увидим.

Слово свое Алги-мурза сдержал, хотя до сделанного несколько лет назад Сахыб-Гиреем перекопа они добрались только к полудню. Животы путников к этому времени изрядно подвело, но нукеры не смели перечить своему господину, а русский… Ему, похоже, было и вовсе все равно – сытно-голодно, холодно-горячо, жестко-мягко.

Он рвался вперед, и пока дорога ложилась под копыта, все остальное его вовсе не интересовало.

Подкрепившись хорошо прокопченной, слегка подсоленной кониной, они двинулись дальше, на восток, через земли могущественнейшего крымского бейского рода Шириновых. Один из родов, похоже, недавно откочевал с этих мест, поскольку вместо отар и табунов маленький отряд видел только пеньки подъеденной под корень травы да навозные катыши.

Впрочем, к вечеру они выбрались в нетронутую скотом степь, и остановились на ночлег, отпуская ни разу не кормленных за день лошадей пастись.

Наутро они подкрепились жестким вяленым мясом, запив его густым кобыльим молоком, и поднялись в седла. Опять потянулась бесконечная седая равнина, полная ленивых, широких и пологих взгорков и столь же пологих низин, совершенно одинаковых и, на взгляд Тирца, никак не отличающихся друг от друга.