Капитан Темпеста. Дамасский Лев. Дочери фараонов

Сдвинув несколько камней, он оказался перед маленькой решеткой, прижался лицом к прутьям и несколько раз позвал:

– Папаша Стаке! Папаша Стаке!

Сначала никто не ответил, потом откуда-то из глубины погреба раздался глухой, хриплый голос:

– Это вы, лейтенант? Долго же вас не было. Я уж думал, вам отрубили голову или посадили на кол.

– Открывай засов, старина. А как там Симоне, жив еще?

– Еле живой, лейтенант, медленно помирает от голода и страха.

– Вылезайте быстро: скоро у вас будет и более надежное убежище, и еда.

– Ох, от этих двух слов кровь сразу быстрее побежала по жилам, – прохрипел голос. – Я поставлю двадцать свечек святому Марку и четыре – в церкви Святого Николая. Вставай, Симоне, шевели ногами, мой мальчик, если хочешь погрызть сухарика.

Засовы открылись, и оба, старик и молодой парень, с трудом протиснулись в дверцу.

– Идите за мной, папаша Стаке, – сказал лейтенант. – Опасности нет.

– Клянусь всеми хорватами Катара, у меня ноги подгибаются, синьор лейтенант, и сдается мне, что и у Симоне они не крепче моих.

– Это с голодухи, – уточнил его товарищ.

– Плохой ты моряк, – сказал старик, силясь улыбнуться.

– Пошли скорее, пока нас не застукал какой-нибудь патруль, – скомандовал Перпиньяно.

– Если вы о турках, то надо удирать. Мне что-то не улыбается быть посаженным на кол.

– Тогда ноги в руки, папаша Стаке.

Они отошли от домика и почти бегом бросились к башне, которая смутно виднелась в темноте.

– Это мы, Эль-Кадур, – сказал он.

Араб взял факел и принялся разглядывать вновь прибывших.

Первый, папаша Стаке, судя по имени уроженец Далмации, был красивый старик лет шестидесяти. Его морщинистое, очень смуглое лицо оттеняла длинная белая борода, серые глаза смотрели живо, мускулистую грудь атлета венчала крепкая, как у быка, мощная шея.

Несмотря на возраст, он, должно быть, обладал недюжинной силой и при случае мог бы справиться сразу с двумя турками, попадись они в его мозолистые руки.

Второй был высокий, сильно исхудавший парень лет двадцати, черноглазый, с едва пробившимися усами. Он выглядел более измученным и изнуренным, чем помощник капитана, которого мощная стать делала устойчивым и к голоду, и к постоянному страху неминуемой и ужасной смерти.