Разбойники Сахары. Пантеры Алжира. Грабители Эр-Рифа

До этих растений чрезвычайно лакомы верблюды. Вдали, на фоне неба, темнели силуэты финиковых пальм с длинными перистыми листьями, пожелтевшими от горячего дыхания самума.

– До чего тоскливая картина! – воскликнул маркиз. – И какая тишина стоит над этими песками.

– Тем не менее караванщики любят пустыню, – ответил Бен. – Оказавшись в Марокко, они ждут не дождутся дня, когда сюда вернутся.

– Но здешнюю жизнь вряд ли можно назвать веселой.

– Наверное, маркиз. Жизнь в пустыне трудна, полна тяжких лишений и опасностей.

Ежегодно здесь гибнет немало отважных путешественников, чьи кости остаются лежать под палящим солнцем. Однако другие не теряют силы духа и продолжают странствия.

– Наверное, самумы пожинают богатый урожай жертв? – поинтересовался Рокко.

– Сами поймете по скелетам, что нам встретятся. Дорога в Нигер усеяна костями людей и животных. Нередко в песках навеки исчезают целые караваны.

– Разрази меня гром! – воскликнул Рокко.

 – Звучит не слишком обнадеживающе.

– Это если еще не учитывать тех, кто умирает от жажды, – произнес маркиз.

– В Марокко до сих пор помнят тысяча восемьсот пятый год, когда пересохли все колодцы.

– И много тогда караванов погибло? – спросил Рокко.

– Две тысячи человек и тысяча восемьсот верблюдов и ослов.

– Неужто все они погибли от жажды?

– Их трупы нашли рядом с сухими колодцами.

– Вот так гекатомбы… – протянул маркиз.

– Надеюсь, нам подобная судьба не грозит, – сказал Рокко.

Пока они беседовали, караван медленно продвигался с бархана на бархан. Жара сделалась невыносимой, свет, отражаясь от граней песчинок, резал глаза. Верблюды и кони поднимали пыль, от которой у людей начинался сильный кашель.

Временами казалось, что земля так пышет жаром, словно они ехали не по песку, а по озеру лавы, извергнутой невидимыми вулканами. От тишины, не нарушаемой ни щебетом птиц, ни гулом насекомых, корсиканцу и сардинцу, непривычным к таким местам, сделалось не по себе.

Душу разбирала такая тоска…

Маркиз начал было мурлыкать под нос какую-то корсиканскую песенку, но вскоре умолк: пыль сушила губы. Да и голос, теряясь в пустоте, не веселил, а только усиливал грусть. Из-за отсутствия эха казалось, он мгновенно глохнет, словно жара поглощала звуки так же, как влагу.