Этот жестокий замысел

Но когда она была в пустыне?

– Катарина, – схватив меня за плечо, зовет Мато, в его глазах я замечаю проблеск беспокойства. – Имплант только что перезагрузился. Ты в порядке?

Я киваю, но стискиваю зубы, сжимая и разжимая кулак. Боль в руке просачивается сквозь пальцы и прожигает ладонь. Кажется, от команд, которые запустил Дакс, меня вновь окунуло в штормящее море воспоминаний. Я ощущаю, как они царапают мои чувства.

– Сработало? – спрашиваю я. – Ты нашел маячок?

– Потерпи еще минутку, – отвечает Мато.

Боль в руке прожигает кожу, а перед глазами начинают плясать белые пятна. Я открываю рот, чтобы попросить Мато остановиться – сказать, как горит рука, – но внезапно все вновь расплывается перед глазами.

Я замираю, не двигаясь и не дыша. Кажется, стоит мне моргнуть, и я вновь погружусь в новое воспоминание, но у меня еще остаются силы держаться. Оно затягивает меня, но ему мешает что-то еще. Какая-то граница у меня в голове. Барьер между моими мыслями и воспоминаниями Цзюнь Бэй.

Словно внутри выстроена стена, которая делит меня пополам.

Я пытаюсь сделать глубокий вдох, но боль расползается до шеи и простреливает в основании черепа. А затем что-то начинает вибрировать у меня под кожей.

– Что-то не так, – с остекленевшим взглядом говорит Дакс и встает. – Мы должны оста…

Но он опоздал. Мое предплечье сотрясает дрожь, а светодиоды на панели начинают мигать, когда из руки с брызгами крови вырываются десятки черных кабелей.

Я сжимаю зубы, чтобы сдержать крик, а затем все вновь плывет перед глазами.

Новое воспоминание перекидывает меня через стену в моем сознании, и на этот раз у меня нет сил с этим бороться. Я снова в пустыне, лежу на кровати, а к руке тянется капельница с мерцающей зеленой жидкостью. Руки забинтованы, на шее лейкопластырь. У дальней стены стоит генкит возле прозрачных двойных дверей, за которыми виднеются темные грозовые облака. Небо пронзают молнии, освещая силуэты стаи бело-золотистых странствующих голубей.

Вот где Лаклан изменил мою ДНК.

Я чувствую это кожей, костями. Он сделал это не в хижине, а в какой-то другой лаборатории. Стены исписаны какими-то заметками, а на полу возвышаются стопки бумаги. Лаклан стоит у окна, сложив руки за спиной, и смотрит на голубей.

Я моргаю и оказываюсь на полу лаборатории «Проекта Заратустра», а в ушах звенит эхо от собственного крика. Надо мной возвышается Дакс, его зеленые глаза широко распахнуты от шока.